Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Методологические основания обращения к нарративу




Прежде чем рассматривать параметры работы с нарративами личного опыта на теоретическом и эмпирическом уровнях социологического анализа, необходимо указать, каковы методологические основания обращения к понятию «нарратив» в социологии. Во-первых, в соответствии с теорией интерпретации, (1) объект интерпретации (текст или «аналог текста») должен обладать смыслом – описываться в категориях ясности, согласованности, внятности либо в противоположных им; (2) этот смысл должен быть отличен от средств его выражения, т.е. данный набор средств выражения может передавать нескольких смыслов; (3) должен существовать субъект, которому приписывается производство текста [Девятко, 1996, с.54]. Поскольку интерпретация зависит от целостного контекста взаимосвязанных убеждений, ценностей и практик интерпретатора, из её принципиальной неопределенности следует возможность и желательность различных «прочтений» любого текста.

Во-вторых, основной постулат этнометодологии утверждает рефлексивное использование действующими индивидами своих обширных «запасов знаний» о ситуации взаимодействия для обеспечения осмысленной интерпретации собственных поступков и действий других: «наша способность понимать и полностью осознавать значение <текста> неизбежно зависит от запаса прошлых знаний, которые читатель сознательно или неосознанно использует для конструирования значения» [Franzosi, 1998, p.545]. Рассмотрение норм объективности, рациональности и фактичности как зависимых от конкретного контекста случайной ситуации, в которой их удалось «достичь», позволяет этнометодологам утверждать ситуативный характер социальной организации повседневных практик: «социальный мир состоит не из чего иного, как из конструктов, анализа и интерпретаций» [Социальные процессы…, 2000, с.53], следовательно, задача социолога состоит в том, чтобы объяснить методы конструирования своего социального мира членами общества. В этом смысле практически не существует разницы между социологами и «обычными» людьми – создание любых «документов» предполагает процедуры теоретизирования и конструирования картины упорядоченной и систематизированной социальной жизни. В качестве основных понятий этнометодологии выступают [Исупова, 2002, с.34-35]: «практика» (постоянное производство и обработка акторами информации в ходе языкового взаимодействия), «индексность» (совокупность контекстуальных значений слов), «рефлексивность» (постоянное сопоставление действия с имплицитными кодами поведения человека в той или иной ситуации), «объясняемость» (способы рационализации повседневной деятельности, придающие ей организованность и упорядоченность), «Членство» (участие в коллективном процессе постоянного воссоздания естественного языка, придания словам новых смыслов).

В-третьих, обращение к нарративу соответствует феноменологическому призыву к анализу «естественных» данных и трактовке социологии как «деятельности по прояснению правил интерпретации и облегчению коммуникации» [Бодрийяр, 1999, с.103]. Феноменологическая социология утверждает двойную фактичность общества [Социальные процессы…, 2000, с.77]: оно состоит из объективно существующих феноменов и одновременно как «жизненный мир» предстает в виде субъективных значений и коллективных представлений, которые конструируются людьми в процессе их деятельности и коммуникации, поэтому, интерпретируя социальные реалии, индивиды опираются на свой личный опыт и знания о мире.

В рамках феноменологической социологии акцент на изучении индивидуального сочетается с «естественным» способом получения данных (исследовательский процесс не должен нарушать привычного для акторов уклада жизнедеятельности [Готлиб, 2002, с.129]), а включение эмпирических данных в систему научного знания предполагает ряд последовательных этапов: понимание непосредственного содержания высказываний (доступно любому грамотному человеку); установление того смысла высказываний, который вкладывали в них респонденты (качественный анализ данных); понимание причин формирования именно таких высказываний (объективных и субъективных, связанных и с предметом обсуждения, и с процедурой проведения интервью); определение ценности полученных сведений с точки зрения достижения поставленных исследовательских целей [Социальные процессы…, 2000, с.66].

Феноменологический подход допускает «социологическое переписывание» нарратива/«повествования о себе», поскольку, будучи объективацией общих социальных процессов, рассказанная история дает возможность «реконструировать кристаллическую решетку знания группы: социальное изменение тесно связано с тем, что происходит с социальными агентами» [Козлова, 1999, с.20]. «Социологическое переписывание» основано на следующих характеристиках речевой деятельности [Журавлев, 1996, с.99]: 1) информация не только передается и принимается, но и формируется (высказывания не просто отражают данность, а создают нечто новое и неповторимое); 2) высказывания контекстуально обусловлены и сами являются частью социального контекста; 3) смысловая структура переживания события изменяется в зависимости от времени, отделяющего его от актуального «здесь-и-теперь» (значение события диктует его «сиюминутная» релевантность); 4) на восприятие высказывания влияет значение и степень выраженности его экспрессивного компонента; 5) каждый речевой акт имеет определенные следствия для участников коммуникации.

В-четвертых, для социологической трактовки нарратива важно лингвистическое разграничение форм функционально-стилистической репрезентации времени в языке: повествование (нарратив), описание и рассуждение – это основные композиционно-речевые формы, показывающие различную «фактуру» времени. В строгом смысле эгоцентричное время прослеживается только в нарративных текстах, основной функцией которых является сообщение о некотором событии. Ненарративные жанры отражают мир сквозь призму вечно длящегося настоящего момента: описание и рассуждение не имеют временного вектора – они создают логическую, а не темпоральную последовательность [Карасик, 1997]. Основная функция описания – запечатлеть момент действительности, дать образ предмета в его естественной среде вместо простого его называния, поэтому описания в основном фактографичны, или «фотографичны» (пейзажные, портретные). Задача повествования – дать представление о развитии описываемых событий (вступление, завязка, развитие действия, кульминация, завершение действия, развязка, заключение) в их реальной или искусственной последовательности (если последняя кажется автору более целесообразной, чем существующая на самом деле); в основе повествования лежит противопоставление фабулы (совокупность событий, о которых сообщается в тексте) сюжету (частичное, выборочное, авторское отражение фабулы в тексте). Рассуждение обычно четко распадается на тезис, доказательство (аргументацию) и вывод (заключение/обобщение), хотя последний элемент часто отсутствует – сказанное подтверждается аргументацией, и вывод предлагается сделать самому читателю/слушателю [Шевченко, 2003].

В-пятых, при проведении социологического исследования субъективистский подход требует учитывать (1) активную роль респондента и его влияние на исследователя («мы – часть изучаемого мира, и нам не избежать отношений с теми, кого мы изучаем»); (2) глубину наблюдения, а не широту охвата как основу надежности данных (если сущность социального явления не позволяет стандартизировать ответы, то лучше расшифровать смысл речи и действий индивида); (3) исторический контекст изучаемых процессов и явлений; (4) невозможность обеспечить репрезентативность «мягкого» исследования (специфика единичной социальной ситуации требует отказаться от построения новой теории из только что полученных в исследовании данных и соотносить их с уже существующими теориями) [Добрякова, 2001, с.41‑44]. Сегодня социологи часто заменяют слово «субъект» понятием «актор», чтобы «артикулировать массовые повседневные практики» [Козлова, Сандомирская, 1996, с.55]: с одной стороны, понятие актора релятивизирет представление о субъекте, поскольку в центре внимания исследователя оказываются способы действия, а не их авторы/носители; с другой - появляется возможность рассматривать все многообразие форм и степеней субъективности, так как диспозиции и способности к деятельности могут меняться (процесс развития человека не имеет фиксированных границ).

И, наконец, герменевтическая традиция, подразумевающая отсутствие установленной процедуры и параллельное развитие информации и интерпретации, предполагает, что в самом общем виде работа с биографическими нарративами включает в себя прочтение текстов, «вживание» в их содержание и вычленение «когнитивных фигур», которые подвергаются многократному анализу [Цветаева, 1999, с.118]. Рассматривая текст в его притязании на истинность и вводя тезис о принципиальной открытости интерпретации и неотделимости понимания текста от самопонимания интерпретатора [Современная западная философия, 1998, с.99], в качестве главной задачи изучения нарративов герменевтика утверждает характеристику биографического дискурса через смысловые структуры, возникающие при анализе отношений между событийной канвой нарратива и оценочными суждениями автора. Иными словами, важна не столько референциальность истории жизни, сколько «практические схемы» мышления, диапазон и вариативность обнаруженных в текстах смысловых структур, «репертуар возможностей», а не частота их обнаружения.

Интерпретация в строгом смысле (как истолкование текста) «обнаруживает глубокий замысел – преодолеть культурную отдаленность, дистанцию, отделяющую читателя от чуждого ему текста, чтобы поставить его на один с ним уровень и таким образом включить смысл этого текста в нынешнее понимание, каким обладает читатель» [Реснянская, 1994, с.4-5]. Герменевтика рассматривает понимание как способ познания и способ бытия человека в мире (к «онтологии понимания» склоняются лингвистический и семантический анализ). Понимание нарратива предполагает компетентное и целенаправленное представление системной и целостной «картины мира» другого человека – «составление картины мира другого» становится основной метафорой нарративного анализа [Василенко, 1999, с.7]. Когда социолог сталкивается с нарративом, ему приходится бороться с искушением поспешно интерпретировать поведение другого в рамках своей картины мира; чтобы избежать этого, необходимо выйти из сферы собственных убеждений, быть готовым услышать другого и помнить о собственной предвзятости.

Логика герменевтического исследования предполагает его процессуальный характер [Кузнецов, 1991, с.175-176]: «мы понимаем А (в нашем случае это нарратив), если и только если 1) знаем смысл известных частей А; 2) существует реконструкционная гипотеза h о смысле А; 3) интерпретируем непонимаемый остаток; 4) объясняем роль каждого элемента в структуре целого А относительно гипотезы h; 5) если гипотеза h позволяет объяснить роль каждой части в формировании смысла целого А, то мы понимаем смысл А, а если роль какой-либо части не объяснена, то формулируется новая реконструкционная гипотеза и процесс повторяется, начиная со второго пункта, до тех пор, пока не будет установлен смысл А». Поскольку мир индивидуального непрерывно изменяется, исследователь должен учитывать, что только в горизонте постоянной изменчивости повседневности отдельного человека выявляется вся полнота частностей и фактов: «постоянство изменения, взятое в необходимости его протекания, есть закон герменевтического исследования» [Василенко, 1999, с.8-9].

В целом обращение социологии к нарративу укладывается в общую тенденцию роста интереса социальных наук к биографиям: в современном обществе социальные структуры (классы, семья, профессиональные сообщества, долговременная занятость и т.д.) перестали обеспечивать четкие границы идентичности [Рустин, 2002, с.7] – общество предлагает индивидам множество вариантов устройства жизни. Н.Н. Козлова обозначает данное состояние как «утрату предопределенности жизненных рамок», «снижение ритуальности», «бездомность»: сегодня человек вынужден постоянно делать выбор и заниматься социальным творчеством, поскольку межличностные отношения независимы от традиционных родственных и клановых связей. В итоге возникает «Я», для которого самоидентичность является проблемой и которое осмысливает себя в терминах автобиографии – «целостного, постоянно корректируемого жизненного проекта, осуществляемого в контексте поливариантного выбора» [Козлова, 1999а, с.109-121]. Необходимость легитимизировать себя в изменчивом мире обусловливает, в частности, селективность памяти – она становится защитой от самого себя: работая над собственным «Я»-проектом в настоящем, человек выбирает в памяти о прошлом то, что доступно и может помочь. Доминантой траектории «Я» становится жизненный цикл, а не события внешнего мира.

Описанная ситуация породила проблему «невмещаемости» личности/индивидуальности в социальные роли, которая стала ключевой для романа как ведущего литературного жанра ХХ века: «человек оказывается или больше своей судьбы или меньше своей человечности, поскольку весь до конца он не может стать ни чиновником, ни помещиком, ни купцом, ни женихом, ни ревнивцем, ни отцом и т.д.» [с.110-111]. Пока человек жив, он пребывает в точке пересечения всевозможных идентификаций, его жизнь постоянно и радикально меняется, а биография отражает «движение по разным мирам, ни один из которых не воспринимается как дом; ключевая метафора современности – бездомность, неопределенность и плюрализация повседневной жизни (биографии)». С помощью языка (различных клише), привычек, обычаев и других рутинных действий «в частной жизни индивид конструирует прибежище, которое должно служить ему домом, но холодные ветры бездомности угрожают этим хрупким конструкциям» [с.121]. Поскольку «обобщающие исследования в науке не могли схватить специфичность и сиюминутность жизненных реалий, в фактологических описаниях индивидов отсутствовали сопоставимость, связность и ощущение «эссенциальности» [Рустин, 2002, с.12], интерес социальных наук к биографиям в качестве предмета исследования вполне оправдан – документально-биографическая литература «возможна лишь потому, что мир еще не достроен … сегодняшний мир – без гарантий»[7]. Семейная, индивидуальная инициативная биографическая работа направлена на вписывание себя в существующие структуры – так человек создает символические образцы (квазисословную идентификацию) и вырабатывает конкретные стратегии поведения.

Биографические данные, «этот перегной человеческой памяти, … неподатливы, темны, непрозрачны, не разжеваны, не классифицированы, не разграфлены, не осмыслены, хаотичны … каждый человек – загадка, но в каждом человеке – весь Человек сполна» [Сартр, 2004, с.54-56,77]. Основная методологическая и методическая сложность анализа любых биографических данных состоит в том, что даже сам человек не всегда осознает глубины, искренности своих чувств: «поступки не могут быть мерилом эмоций до тех пор, пока не доказано, что они не поза, а доказать это не всегда легко … тщетно пытаться встать на место ушедшего, делая вид, что разделяете его страсти, заблуждения, предрассудки … все равно вы будете оценивать поведение покойного в свете результатов, которые нельзя было предвидеть, и сведений, которыми он не располагал, вы все равно будете придавать особое значение событиям, оказавшимися впоследствии поворотными, хотя для него самого они пролетели незаметно» [с.78,229]. Биографические материалы содержат слишком много специфики, чтобы запоминать их сами по себе. Необходим подход, не просто детально описывающий, но и обобщающий факты субъективного опыта, выявляющий причинные связи и формирующий типологии, – нарративный анализ претендует на соответствие этим критериям.

Нарративный анализ будет рассматриваться нами как совокупность приемов работы именно с текстовыми данными, хотя очевидно, что любое сообщение (в широком смысле этого слова) может быть как устным высказыванием или «письменным дискурсом», так и изображением (кино, фотография, спектакль, реклама и т.д.). Однако, по мнению Р. Барта, поскольку любое сообщение создается с целью коммуникации и наделено определенным значением, «о нем можно рассуждать независимо от его вещественной основы ... хотя зрительный образ императивнее письма, свое значение он внушает нам сразу целиком, без разложения на дробные элементы, подобное различие не является конститутивным – как только зрительный образ начинает нечто значить, он сам становится письмом и в этом качестве предполагает и некое словесное оформление» [Барт, 2000, с.235]. Ограничение рассмотрения нарративного анализа текстами оправдано еще и тем, что фильмы и пьесы стремятся создать у зрителя впечатление присутствия на месте действия, пассивного участника событий, поэтому их содержание не упорядочено в форме повествования: интерпретация пьесы/фильма возможна, когда мы записываем, что в них произошло, придаем им нарративную структуру, которой они не обладают, даже если являются инсценировками повествований [Анкерсмит, 2003а, с.21].

Неоднозначность понятия «нарратив»

В социологической литературе понятие нарратива используется в качестве характеристики речевой деятельности как респондента, так и социолога [Сыров, 1999]. Хотя «социологи пытались провести водораздел между собой и изучаемыми людьми, … создать дистанцию на основе специализированного жаргона, обозначающего повседневные понятия» [Franzosi, 1998, p.543], повсеместность нарратива как «частного вида текста» не позволила реализовать это намерение. С.А. Белановский [2001] предлагает следующую классификацию тем глубокого интервью в зависимости от типа смысловой связи, предпочитаемой респондентом: повествование (изложение хода событий во времени или отображение частей сложного события в прямой или обратной хронологической последовательности); описание (отображение составных частей сложного объекта или явления, связанных пространственными, функциональными или иными отношениями); рассуждение (причинно-следственная упорядоченность в форме перехода от констатаций к обобщению, от элементов – к их связям и т.д.). Некоторые исследователи обозначают понятием «нарратив» ответы на открытые вопросы в рамках репрезентативного исследования даже на общероссийской выборке [Устная истории и биография…, 2004, с.222]. Г.С. Батыгин классифицирует используемые социологом способы интерпретации связи между переменными с помощью понятий интерференции (анализ связи в логических категориях, без обращения к эмпирическим данным), контингенции (статистически значимая связь, не поддающаяся однозначному объяснению) и нарратива (рассказ о связи между переменными, основанный на исторических иллюстрациях и описаниях «случаев из жизни», где доказательность заменяется риторической убедительностью) [1995, с.62].

Многие зарубежные исследователи называют социологов «нарраторами», распространяющими «истории» (теории); «практиками», использующими нарративные элементы в журнальных статьях и отчетах; «пленниками» метанарративов западного рационализма и «фольклористами» своей группы [Ellerman, 1998; Ezzy, 1998; Fraser, 2004; Maines, 1993]: «теории сами представляют собой повествования, только в скрытом виде, и не следует позволять вводить себя в заблуждение их претензией на всевременность» [Декомб, 2000, с.177]. Социологи становятся нарраторами, чтобы объяснить, каким образом они используют повествования других людей и свои собственные: конструирование нарративов посредством продуманного отбора прошлых событий и представления их в виде хронологически выверенной «истории» позволяет превращать в эмпирические объекты ненаблюдаемые пространственные и временные конфигурации. Подобный подход основан на допущении, что социологическое исследование – это «прочтение» мира, нацеленное скорее на убеждение читателя в правильности предлагаемой интерпретации значимых для него практик и символов, чем на доказательство таковой» [Fraser, 2004, p.183‑184].

Социологи-нарраторы становятся критически настроенными интерпретаторами «социально релевантных концептов» [Weinstein, 2004, p.33], а их статьи - критическими повествованиями, в которых события рассматриваются с точки зрения породившего их экономического, политического и социально-исторического контекста. В качестве оптимальной структуры социологического нарратива Р. Кемпбелл предлагает: 1) контекст исследования (например, в экологической социологии это географический и исторический «фон» рассматриваемых событий); 2) презентация конкретных деталей проведенного исследования; 3) хронология событий в рамках изучаемого явления; 4) «многовариантный» анализ используемых для определения изучаемых событий и явлений концептов [Campbell, 2002].

Любая научная теория обладает универсальными характеристиками нарратива [Декомб, 2000, с.177-178]: 1) всегда повествует о предшествующем повествовании, а не ссылается на чистый факт; 2) никогда не является законченной, поскольку слушатель/читатель впоследствии может рассказать ее в новой форме. В этом смысле анализ нарративов позволяет показать, как социологические практики включают в себя специфические языковые игры с людьми, от которых мы получаем информацию (субъекты/объекты исследования) и которым ее передаем (читатели), и утверждает необходимость «открытых» научных текстов, раскрывающих условия собственного производства.

Если раньше объективность данных обосновывалась через систематическое устранение проявлений субъективности автора («ученого») и взаимодействия автора и субъектов («объекта» исследования) в формате «стандартной» социологической статьи, то сегодня последняя рассматривается только как литературная техника, а не единственное средство легитимации социального знания. Возникают новые формы «письма», нарушающие привычные структурные каноны традиционной научной статьи, но позволяющие связывать академическую работу с личным опытом, – это так называемые «альтернативные варианты научной репрезентации» [Richardson, 2002, p.414-417; Suchan, 2004, p.30]: транскрипты глубинных интервью (могут иметь форму «нарративной поэмы»), объединение коротких транскриптов в один социологический нарратив, личные эссе, драматические репрезентации этнографических наблюдений, автоэтнографии, многослойные повествования, смешанные форматы, транскрибированные разговоры и т.д.

В современной социологической литературе не существует однозначной трактовки нарратива: одни авторы предпочитают широкое определение нарратива как метафоры разнообразных форм жизнеописания, не подразумевающей систематических методов анализа и детальной записи; другие используют понятия нарратива и биографии как синонимы, считая, что они выстраиваются в соответствии с линейной временной последовательностью [Козлова, Сандомирская, 1996, с.67]; третьи дают жесткое определение нарратива как истории о специфическом прошлом событии, т.е. «минималистское определение нарратива – воспринимаемая последовательность неслучайным образом взаимосвязанных событий» [Franzosi, 1998, p.519]; четвертые уверены, что нарративы личного опыта – «техника качественного исследования, которая использует рассказы респондентов о собственной жизни в качестве информационной базы исследования … в целях понимания и интерпретации конкретного социального феномена» [VanWynsberghe, 2001, p.733].

Ф. Анкерсмит оценил возможность четкого определения нарратива, рассмотрев следующие попытки сформулировать дефиницию «идеального нарратива» (очищенного от всех случайных и побочных элементов своего проявления) [2003а, с.52‑89]:

«Идеальный нарратив содержит ответы на все вопросы, которые могут возникнуть по отношению к его предмету, т.е. нарратив – последовательность вопросов и ответов на них». Но нарратив должен отвечать только на все свои внутренние (вызываемые его противоречиями или предлагаемыми интерпретациями), а не на внешние вопросы, которые могут быть сформулированы в любой мыслимой перспективе. То есть данное определение неприемлемо, потому что отождествляет наилучший нарратив с наиболее убедительным.

«Идеальный нарратив облегчает ориентацию в мире и служит надежным руководством в настоящих и будущих действиях». Прагматистский подход неприемлем по ряду причин: экстраполяция прошлых тенденций в будущее – процедура не только рискованная, но и не всегда понятная с точки зрения реального воплощения; выбор конкретного нарратива как руководства к действию всегда диктуется этическими ценностями.

«Идеальный нарратив – самый простой, элементарный, своего рода молекула, состоящая из ряда атомов». Это определение не срабатывает, потому что мы не замечаем разрывов между отдельным предложением и повествованием в целом, двигаясь «сквозь непрерывную толщу нарратива».

«Идеальный нарратив – стройная аргументация, с которой вынужден согласиться всякий разумный читатель: логическая структура нарратива представлена «моделью охватывающих законов» – точным описанием фактов и общезначимостью причинной связи между ними». Однако нарративная связность эпизодов повествования достигается и в случае отсутствия между ними причинной связи – в отличие от аргументации, нарратив имеет конец, а не заключение (восстановить обусловившие его посылки невозможно), который является не своеобразной стенограммой рассказанного ранее, а неотделимой частью нарратива как целого.

«Идеальный нарратив – полное и подробное описание прошлого, его точная копия». Такая точность недостижима и не нужна, поскольку от любого повествования мы ожидаем рассказа только о том, что важно.

«Идеальный нарратив корректно сообщает всю ценную информацию по тому или иному аспекту прошлого». Подход архивариуса неприемлем, потому что в нарративе исследователя интересует не демонстрация знания нарратора о прошлом, а как это прошлое изображается.

«Идеальный нарратив излагает сущность фрагментов прошлого». Эссенциалистский подход безупречен с точки зрения намерений любого нарратора, однако чего-то с ярлыком «сущность» в прошлом не существует – только ее нарративное представление.

По мнению Анкерсмита, подобные попытки определить нарратив не просто ошибочны, так как строятся на основе априорных интуитивных представлений и не учитывают свойств реально существующих нарративов, а абсолютно бесплодны, как и дискуссии об «идеальном человеке». Он предлагает «формалистическое» определение нарратива как серии единичных высказываний, в которой нас интересует не просто их конъюнкция или последовательность, а обобщенное содержание [Анкерсмит, 2003а, с.91,95]. Для социологии важно дополнить данное определение тем, что нарратив – это всегда «дискретная единица текста с четким началом и окончанием», в которой повествование специально организовано вокруг последовательных событий и значим сам контекстповествования (позиция рассказчика, конкретная ситуация рассказывания, присутствие слушателя и т.д.) [Бодрийяр, 1999, с.10; Ярская-Смирнова, 1997а, с.38]. Чтобы речевое действие стало нарративом, репрезентацией ненаблюдаемых пространственно-временных конфигураций социальных практик, необходимо: 1) тщательно отобрать и прокомментировать события прошлого; 2) трансформировать эти события в элементы истории (сюжет, «декорации», описание героев и т.д.); 3) создать временную организацию повествования так, чтобы она сама объясняла, почему и как события происходили [Maines, 1993].

Интерпретация нарративов неизбежна: выражая одновременно фазу необходимого отделения субъекта от группы – «процесс написания текста есть не что иное, как подтверждение дистанции между пишущим и его окружением»[8] – и фазу его добровольного возвращения в неё, нарратив оказывается выражением «пересечения индивидуальных и социальных полюсов человеческой жизни» [Ярская-Смирнова, 1997а, с.47]. Личностная идентичность формируется на социальной базе через использование социально обусловленных языковых категорий: «мы вспоминаем себя в таком модусе, который указывает на коллективные инстанции социализации в рамках коллективов, которые это восприятие контролируют, подкрепляют или отклоняют» [Устная история…, 2004, с.14]; мы одновременно осознаем значимость социально-культурного контекста для конструирования «себя» и неосознанно излагаем свою историю в соответствии с конституированными социальным порядком нарративными структурами [Робертс, 2004, с.10]. Самоидентичность – нарративное понятие [Анкерсмит, 2003а, с.261]: она не заключена в каком-то свойстве человека, в его телесной непрерывности, в памяти или сознании, но присутствует в соединении высказываний индивида о его переживаниях и в готовности дополнять и изменять эту совокупность фраз. Образно формирование самоидентичности описано в художественной литературе: «с юности делаешь титанические усилия, чтобы собрать, сложить свое «я» из случайных, чужих, подобранных жестов, мыслей, чувств, чтобы … обрести полноту самого себя»[9].

Социальный пласт повествования является неотъемлемым элементом любого нарратива, поскольку именно «другие люди – опора индивидуального существования … одиночество убивает не только смысл вещей и явлений, оно угрожает самому их существованию … земля, по которой ступают мои ноги, нуждается в том, чтобы и другие попирали ее, иначе она начнет колебаться под ними»[10]. Знание, которым владеет человек, контекстуально, ситуационно и зависит от социальной локализации (гендерной, классовой, профессиональной): любая индивидуальная жизнь социально конструируется через множество социальных сетей, в которые включен человек. Например, Р. ВанВинсберге использовал нарративный метод «неоконченной истории», чтобы объяснить процесс мобилизации участников социального движения через формирование коллективных представлений [VanWynsberghe, 2001, p.734]. Задавая открытые вопросы, исследователь предлагал респонденту завершить гипотетическую ситуацию, сформулированную им по итогам полевых наблюдений за изучаемым локальным сообществом, разговоров с его членами, чтения релевантной местной литературы и т.д., – в ходе беседы определялись доминантные тренды идентичности респондента, детерминированные коллективными представлениями местных жителей.

В социологической литературе понятие нарратива часто встречается в сочетании с другими понятиями, которые могут как прояснять, так и усложнять его содержательную трактовку.

Нарратив и «наивная литература»

Помимо очевидного, введенного У. Эко, разделения «наивного» (читатель) и «критического» (ученый) прочтения текста, где последнее является интерпретацией первого, существует различение «наивной» и «традиционной» литературы. «Наивная литература» достаточно условно распадается на «наивную словесность» – «авторские» устные и письменные формы; «наивное письмо» – любые малограмотные письменные тексты, которые сегодня получают статус «полноценной литературы»[11]; «наивный дискурс» – речевые высказывания (в лингво-семиотическом смысле слова), лежащие в основе текстов [«Наивная литература»…, 2001, с.4-5].

В целом под наивной литературой понимается наивное стихотворчество и наивные жизнеописания; в нее не входят чисто функциональные тексты (типа деловых записок, инструкций и т.п.), поскольку сами «наивные» носители культуры четко отграничивают их от «документально-художественных», но здесь возможны некоторые промежуточные формы. Первой ключевой особенностью «наивной литературы» является ее спонтанное рождение [Козлова, Сандомирская, 1996, с.13] – не в результате полу-директивного интервью, не по просьбе социального исследователя, не в ответ на призыв по радио. Вторая особенность «наивной литературы» состоит в том, что производители «наивного письма» обычно по неведению нарушают все три нормативных «алфавита» литературного языка: алфавит грамматических, лексических и текстообразующих средств языка; алфавит картин мира и возможных миров художественной реальности (наивность письма нарушает требования художественности); алфавит культурных стереотипов и коллективных архетипов [Козлова, Сандомирская, 1996, с.36].

Основной момент сходства «наивной литературы» и нарративов состоит, с одной стороны, в стремлении подражать образцам «высокой» словесности, использовании стилистических и содержательных трафаретов массовой словесности; с другой – в неумении выдержать до конца сюжетную линию, слабости в разработке фабульных и психологических мотивировок, неразличении масштабов изображаемого, склонности к простейшим кумулятивным способам повествовательной техники и т.д. [«Наивная литература»…, 2001, с.9]. Произведения «наивной литературы» и нарративы обычно рассказывают о тех событиях, «которые в меньшей степени предсказуемы, ожидаемы, тривиальны и для рассказчика и для слушателя, т.е. они должны быть хотя бы относительно «интересными» [ван Дейк, 1989, с.191]. Поэтому для многих «наивных» авторов характерна специфическая амбициозность – содержание повествования кажется рассказчику исключительным, он считает своей заслугой, что донес его до других – односельчан, потомков, потенциальных читателей. Авторы подобных текстов, в отличие от фольклора, осознают себя как Авторов, хотя, и по социальному статусу в том числе, не имеют ничего общего с литературой и весьма приблизительно представляют себе литературной канон, так как их тексты реализуют установку не на «художественную правду», а на «правду жизни». Соответственно, чтобы понять любой «наивный» текст, необходимо извлечь из него систему ценностей автора. Важно не только то, о чем он пишет, но какие акценты, исходя из своих представлений, в повествовании расставляет. Система ценностей человека довольно трудно извлекаема в эмпирических исследованиях хотя бы потому, что редко бывает осознана самим респондентом. Но поскольку ценности всегда эмоционально окрашены, их обнаружение возможно на основе выделения элементов текста, сопровождаемых наибольшим эмоциональным откликом [Чеснокова, 1973, с.98].

Основное различие нарративов и произведений «наивной литературы», видимо, состоит в том, что в первом случае речь идет о форме социобиографических данных (повествовании), а во втором – о квазилитературном жанре, в рамках которого разовая, и в этом смысле уникальная, рукописная, спонтанная, производимая «на потребление», а не «на сбыт» (иногда ориентированная на камерное, даже интимное бытование в семье или узком круге друзей) «продукция» может воплощаться в нарративах личного опыта или любой иной форме. В отличие от нарративов, к «наивному письму» неприложимы признаки стиля, нарративности, экспрессивности текста и пр. Тем не менее, нарративы как «истории жизни» – тоже «литература», поскольку, подобно литературным сюжетам, они не только основываются на воспоминаниях о прошлом, но и конструируются [Rossiter, 1999, p.60]. Поэтому, «когда мы пытаемся понять действия других, мы должны действовать как литературные критики, трактуя действия как тексты, а не как ученые-эмпирики, стремящиеся «уложить» объективную реальность в заранее подготовленные схемы» [Irwin, 1996, p.109].

Как и в нарративном анализе, в центре внимания исследователей «наивного письма» оказывается не столько его референт, сколько тип текста как продукт практики письма, взятый в качестве социокультурной симптоматики [Козлова, Сандомирская, 1996, с.17‑18]: одни «человеческие документы» написаны на нелитературном языке, без точек и запятых, с орфографическими и стилистическими ошибками (нарушение норм литературного языка свидетельствует о низком социальном статусе автора); другие похожи на сборник газетных клише, хотя человек может сильно и искренне переживать, размышляя о собственной жизни; третьи сочетают в себе обе эти разновидности письма, демонстрируя неуспешное воспроизведение официальной речи, «казенных» клише. Интерпретация текстов «наивной литературы», как и нарративов, неизбежна. Н.Н. Козлова и И.И. Сандомирская выделяют следующие ее типы:

чрезмерно радикальная и тупиковая психиатрическая интерпретация текста как психопатологического дискурсивного образования (фантазма, галлюцинации, бреда), а его автора – как истероидной личности;

достаточно тривиальная и убедительная политическая интерпретация - обнаружение в тексте цитирования идеологического метанарратива и оценка самопозиционирования автора по отношению к нему;

эстетическая интерпретация текста как не совсем состоявшегося художественного произведения, который, благодаря своей «наивности», вызывает сильнейшую эмоциональную реакцию читателя и предполагает оценку своих художественных достоинств в свете жизненной судьбы автора;

духовно-нравственная интерпретация читателем, владеющим нормами письменной речи, текста малообразованного человека становится причиной чувства социальной вины и угрызений совести из-за неравномерного распределения нормативного языка и культурного капитала в обществе.

Какой бы способ интерпретации произведений «наивной литературы» или метод нарративного анализа ни принял читатель/исследователь, его позиция «небезгрешна» уже потому, что его собственные «мифы» и стереотипы вступают в своеобразную «символическую войну» с противостоящими им авторскими. В науке эта «война» определяется как несовпадение идентичностей: языковых (кто владеет/не владеет языком) и нарративных (кто владеет/не владеет правом «рассказывать истории») [Козлова, Сандомирская, 1996, с.31-35].

Нарратив – метанарратив

В философии понятия нарратива и метанарратива были разведены Ж.‑Ф. Лиотаром в контексте перехода от состояния модерна к постмодерну, который выразился в критике общепринятых концепций фундаментального единства прошлого (метанарративов, «grands recits») и его разбиения на множество несоизмеримых отдельных фрагментов (нарративов, «petits recits») [1998]. Метанарративы как формы легитимизации науки (повествования о либерализующих результатах прогресса научного знания в эпоху Просвещения, марксизм и т.д.) сегодня распадаются на множество самостоятельных «локальных» языковых игр в различных научных сообществах – попытки организовать эти социокультурные фрагменты в большое и всестороннее целое или иерархизировать обречены на неудачу.

В социальной психологии под метанарративами понимаются образы «правильного» и «неправильного» мира, которые выполняют функцию защиты и адаптации человека к ситуации [Улыбина, 2001, с.78-85]: «вера в справедливый мир» фиксирует стремление людей жить в удобном, предсказуемом мире, поддерживает уверенность в том, что данная группа (народ, общество, государство и т.д.) хороши и пригодны для жизни, если соблюдать определенные правила; образ «неправильного» мира помогает человеку пережить горечь неудачи в реализации своих жизненных проектов.

«Правильные» тексты представляют собой род нравоучения, задача которого – закрепление выработанных ценностей и создание «жизнеутверждающего мировоззрения». Они существуют не внутри социальных групп (хотя последние всегда создают нужные им «мифы»), а свободно циркулируют в обществе, оказывая значительное влияние на формирование господствующей идеологии, т.е. метанарративы одновременно являются частью культуры и здравого смысла и отражают властные отношения, закрепляя восприятие сложившегося положения вещей как правильного и справедливого (например, в американском обществе достаточно благоприятно воспринимается материальное неравенство и существует широко разделяемое представление о преимущественно позитивных личностных качествах богатых людей и негативных – бедных [Диттмар, 1997, с.29]). «Неправильные» тексты отрицают официальную идеологию и культуру, но при всем своем пессимизме подчеркивают значимость индивида и относительность традиционных групповых ценностей. И «правильные», и «неправильные» тексты мирно сосуществуют на уровне обыденного сознания, воспроизводя его исходную смысловую амбивалентность.

В социологии под метанарративами понимаются «большие нарративы»/«публичные мифы»[12], социокультурные нормы общества, доминирующие социальные представления (например, в советское время «большим нарративом» была идеологема заботы государства о каждом «простом» человеке). Соответственно, под нарративами понимаются «мифы индивидуальные» [Робертс, 2004, с.7]. Метанарративы позволяют конструировать социальное прошлое (официальные идеологии содержат мифологическую подструктуру, «риторические формы»), нарративы – выстраивать свой жизненный путь, соотнося его с широким социальным контекстом. Объединяет оба понятия способность придавать жизни значение, единство и цель через интерпретацию «прошлого», осмысление «настоящего» и планирование «будущего».

Некоторые общие мифы, например, о «несчастливом детстве», «человеке, сделавшем самого себя» и др., могут быть востребованы как индивидами, так и обществом – в первом случае человек как бы «подстраивает» их под себя, чтобы они соответствовали его прошлому. Публичные мифы формируют набор символов, образов, объяснений, руководств к действию и т.д., создавая тем самым систему метафор, оправданий и причинных зависимостей, которые используются в повседневной жизни, т.е. индивидуальные мифы не могут рассматриваться как полностью автономные, персональные конструкции. Это становится особенно очевидным в периоды войн и конфликтов, когда противоборствующие группы выстраивают свой метанарратив (собственную версию событий) как единственно истинный, «развенчивающий» метанарратив врага, представляющий его безликим, аморальным и иррациональным, и встраивают данный метанарратив в повседневную культуру, национальные и религиозные обряды, средства массовой информации и систему образования (так у палестинских и израильских детей формируется упрощенное понимание мира, развивается негативное отношение к «другому» и уверенность в необходимости применения силы для подавления врага) [Бар-Он, Адван, 2004, с.43; Калекин-Фишман, 1997, с.84].

Относительная автономность индивидуальных мифов/нарративов объясняется двумя причинами: во-первых, они не могут существовать вне мифов неформальных групп (например, семьи); во-вторых, они могут значимо варьировать по отобранным фактам, интерпретациям, порядку и оценке событий и эпизодов при каждом следующем пересказе. Тем не менее, реальный жизненный материал, становясь предметом устной или письменной объективации, всегда оказывается вписанным в контекст авторитетной «большой» культуры. В этом смысле отсутствует принципиальная разница между простонародными и элитарными воспоминаниями: цель автора всегда - передать свой опыт, поэтому нарративы формируются ассоциативными связями эпизодов вне хронологической последовательности.

Для социологического анализа интерес представляет, в первую очередь, метафорическое «измерение» как конструирующих социальное прошлое метанарративов, так и моделирующих индивидуальный жизненный путь нарративов личного опыта. Вычленение риторических фигур в официальных идеологических и личных биографических текстах позволяет проецировать заложенные в них интерпретации прошлого на будущее в плане возможных стратегий действия. Для нарративного анализа в социологии особое значение имеет и оценка отражения в индивидуальном жизненном «проекте» устойчивых метанарративов той эпохи, в которую он стал возможен.

Нарратив и дискурс

Неоднозначность понятия «нарратив» усугубляется попытками отграничить его от еще более сложного и ускользающего от определения понятия «дискурс»[13], «печально известного своей многозначностью даже в самой лингвистике, где он и появился» [Квадратура смысла…, 2002, с.124]. Лингвистико-энциклопедический словарь определяет дискурс как связный текст в совокупности с экстралингвистическим факторами; текст в событийном аспекте; речь как целенаправленное социальное действие, т.е. речь, «погруженная в жизнь»[14]. Под дискурсом может пониматься: текст в различных его аспектах, связная речь (З.З. Харрис); актуализированный текст, в отличие от текста как формальной грамматической структуры (Т.А. ван Дейк); когерентный текст (И. Беллерт); текст, сконструированный говорящим для слушателя (Дж. Браун, Дж. Юл); результат процесса взаимодействия в социокультурном контексте (К.Л. Пайк); связная последовательность речевых актов в коммуникативно-прагматическом контексте (И.П. Сусов, Н.Д. Арутюнова); единство, реализующееся в виде устной или письменной речи (В. В. Богданов); рассуждение с целью обнаружения истины (Ю. Хабермас) [Трубина, 2002]; совокупность письменных и устных текстов, которые производят люди в разнообразных ежедневных практиках, ставшая самостоятельным смысловым полем, некой реальностью [Филлипс, Йоргенсен, 2004, с.10].

Формулирование четкого определения дискурса осложняет наличие множества классификаций видов дискурса и неоднозначность трактовок даже отдельных его «разновидностей». Например, Ц. Тодоров отмечает, что не существует устойчивого определения даже литературного дискурса – здесь возможны два подхода: 1) отличительная особенность литературного дискурса состоит в том, что составляющие его предложения не являются ни истинными, ни ложными, но создают представление о вымышленной действительности; однако не всякая литература является вымыслом (например, лирическая поэзия), и не всякий вымысел является литературой (например, миф); 2) отличительной чертой литературного дискурса, благодаря его систематичности, является самоценность сообщения; но организованность отличает всякий дискурс, а язык романа, например, не может восприниматься только «ради него самого» – иными словами, данные «особенности» литературных произведений можно встретить и вне таковых [Тодоров, 1983].

С точки зрения дискурс-анализа, термин «дискурс», по П. Серио, может обозначать: любое конкретное высказывание; высказывание в глобальном смысле – последовательность единичных фраз; воздействие высказывания на получателя; беседу; систему ограничений, которые накладываются на совокупность высказываний в силу определенной социальной или идеологической позиции («феминистский дискурс», «административный дискурс») и т.д. [Квадратура смысла…, 2002, с.26-27]. Соответственно, под дискурсом в социологии чаще понимается не эмпирический объект анализа, а теоретический конструкт на грани лингвистики (акты высказывания) и идеологии (институциональные рамки, ограничивающие акты высказывания): «дискурс соткан из языка, но выходит за рамки чисто лингвистической проблематики … смысл в рамках дискурса существует только в тесной связи с историей» [с.126].

Сегодня в западной научной традиции доминирует определение дискурса как формы власти и контроля [Suchan, 2004, p.312], т.е. существование любых объектов и феноменов зависит от дискурсивных актов конструирования социальной реальности – дифференциации, фиксации, называния, «наклеивания ярлыков», классификации и отнесения. Посредством дискурсивных актов из «потока феноменологического опыта» отбираются и идентифицируются феномены, благодаря чему мы можем говорить о них как о естественно существующих социальных образованиях. Например, слово «организация» не обозначает некую экстралингвистическую реальность – это «концептуализированная абстракция, которую мы воспринимаем как независимо существующую «вещь» благодаря механизмам габитуализации» [Chia, 2000, p.514]. Дискурс создает ощущение стабильности, порядка и предсказуемости окружающего мира посредством языка, регулирующего и рутинизирующего социальные обмены, формирующего и институционализирующего поведенческие коды, правила, процедуры и практики, – дискурс перформативен, поскольку конституирует социальный мир.

По мнению Т.А. ван Дейка [Van Dijk, 1998], понятие дискурса так же расплывчато, как понятия языка, общества, идеологии, однако именно с трудом поддающиеся определению понятия часто становятся весьма популярными. Ван Дейк предлагает два определения дискурса: в широком смысле дискурс – это комплексное коммуникативное событие, происходящее между говорящим и слушающим в определенном пространственно-временном контексте; в узком – это текст или разговор, вербальная составляющая коммуникативного действия, его завершенный или продолжающийся «продукт». Ван Дейк также разводит понятия текста и дискурса: текст – это абстрактная грамматическая структура произнесенного (понятие в системе языка или формальных лингвистических правил); дискурс – актуально произнесенный текст (понятие в системе речи). Наиболее общее определение дискурса трактует его как социально обусловленную организацию системы речи или как совокупность принципов репрезентации реальности. Тогда нарратив – это сюжетно-повествовательная взаимосвязь социальной формы жизни и индивидуального бытия, отражающая основные характеристики доминирующего дискурса.

В социологии отличие нарратива от дискурса видится в способности первого переходить из одной языковой среды в другую без существенных изменений и потерь смыслов, поскольку нарратив подразумевает подробное, детальное описание событий. Различие между дискурсом и нарративом состоит в их грамматических свойствах и связано с ролью говорящего субъекта – является ли он воспринимающим или творящим: «субъективность» дискурса обусловлена явным или неявным присутствием «Я», которое выступает гарантом речи, поддерживает и создает реальность; «объективность» нарратива выражается в отсутствии отсылок к повествователю – фабула, привносимая субъектом, не нужна, так как события как будто хронологически записываются «сами», по мере их появления в истории [Трубина, 2002]. Другим принципиальным моментом различия нарратива и дискурса является их темпоральная организация: нарратив включает в себя прошлое и настоящее, дискурс исключает прошедшее и концентрируется только на сиюминутном моменте создания текста, т.е. момент дискурса, момент речи и излагаемые события в дискурсе совпадают [там же; Manfred, 2002].

Элементы сходства нарратива и дискурса можно обнаружить в их структуре как совокупности трех различных, но взаимосвязанных компонентов [Grosz, Snider, 1986]: последовательности фраз (лингвистическая структура), интенции (релевантность целей выстраивания последовательности фраз) и фокуса внимания участников языковой практики. Понятия нарратива и дискурса оказываются близки и с точки зрения принципов аналитической работы с ними. Например, функционально-лингвистическое течение в анализе дискурса предполагает изучение динамического характера процессов конструирования смыслов говорящим/пишущим и их интерпретации слушающим/читающим с учетом влияния контекста повествования (референций, пресуппозиций, умозаключений), контекста ситуации, темы и знания мира («фреймов», сценариев). Структурный анализ нарративов (выделение инвариантных элементов нарративного эпизода) аналогичен поиску макроструктуры текстов, или «глобальной схематичной формы» дискурса, позволяющей различать дискурсивные жанры, – ван Дейк обозначает ее понятием «схемата». Так, например, «схемата» газетной статьи включает в себя резюме и фабулу; фабула содержит описание ситуации и комментарии, ситуация – описание эпизода и фона, эпизод – описание основных событий и их последствий, фон – описание контекста (условий) и предыстории.

Общей проблемой для дискурса и нарратива является соотношение между тем, что человек знает, и тем, что он может сказать (используемые респондентами языковые и логические конструкты могут скрывать истинное положение дел), поэтому «задача истолкования <соблазн текстовой интерпретации> – устранить видимости, разрушить игру явного дискурса и затем вызволить смысл, восстановив связь со скрытым дискурсом» [Бодрийяр, 2000, с.105]. Так, изучение способов конструирования этнической идентичности показало, что главные различия нарративов (презентаций идентичности) обусловлены их формированием в разных дискурсах [Бредникова, 1997, с.73]: рассказ об этнической идентичности, основанный на «коллективной памяти», располагается в дискурсе общественной справедливости (принадлежность к привилегированной или депривированной этнической группе); идентичность, возводимая на «семейной памяти», разворачивается в дискурсе престижа (этническая «инаковость» определяется как личная ценность, альтернативная позиция в социальном пространстве).

Н.Н. Козлова и И.И. Сандомирская трактуют соотношение понятий дискурса и индивидуального нарратива таким образом: категории «Большого научного дискурса» – Власть, Изменение, Вера, Гнет, Репрессия, Любовь, Страсть и т.д. – получают свои жизненные воплощения в нарративах личного опыта [1996, с.15]. И. Сандомирская [2004], рассматривая метафорический потенциал понятия «Родина» и производных от него, выделяет в дискурсе «единства народа» определенные сюжетные линии (метанарративы) и «персонажей дискурса» («перекати-поле», «изгнанник родины»), образ которых становится сценарной основой для конструирования индивидуального нарратива эмигранта.

Ф. Анкерсмит оперирует понятием «нарративный дискурс»: нарративность характеризует возможность разбить повествование на ряд эпизодов (определенные последовательности событий или действий), а дискурс обозначает наличие единой тематической линии, которая объединяет все эпизоды повествования, несмотря на их различия в плане поведенческих паттернов, базовой информации, типов описаний и перспектив и т.д. «Нарративный дискурс» противопоставляется дедуктивному рассуждению, в котором заключение никогда не содержит больше, чем его посылки: нарративный дискурс включает в себя все высказывания на своем пути до тех пор, пока их множество не становится настолько сложным, что его общее содержание уже нельзя свести к сумме отдельных высказываний [Анкерсмит, 2003, с.196].

Если суммировать все вышесказанное в контексте прикладного социологического анализа, то можно выстроить следующую последовательность понятий по степени снижения «теоретичности»/возрастания «эмпиричности»: дискурс – метанарратив – нарратив. Индивидуальное (авто)биографическое повествование всегда отражает основные характеристики доминирующего дискурса (например, идеологемы патерналистского советского государства) через встраивание в нарратив циркулирующих в обществе метанарративов данного дискурса (например, престиж карьеры простого рабочего, честного труженика).

Классификация и функции нарративов

Мнения исследователей расходятся в отношении оснований классификации как самих нарративов, так и выполняемых ими функций. По мнению П. Томпсона, жанровая классификация нарративов личного опыта, аналогичная «устной литературе» (фольклору), в принципе невозможна. Он выделяет четыре основных фольклорных жанра: групповую легенду, индивидуальный анекдот, семейную сагу и народную сказку (существует международный классификационный перечень сказок, что позволяет архивистам по всему миру определять, что за сказка у них хранится, чем она отличается от базовой версии и что повлияло на эти отличия) [Томпсон, 2003, с.168]. Тем не менее, Дж. Манфред предлагает следующую жанровую классификацию нарративов: нарративы индивидуального опыта; библейские нарративы; нарративы преподавателей; нарративы детей; нарративы врачей; семейные нарративы; судебные/юридические нарративы; историографические автобиографии; музыкальные нарративы; кинематографические нарративы; ментальные нарративы [Manfred, 2002].

Иная «жанровая классификация» разделяет нарративы на обыденные (события происходят снова и снова, в действии нет кульминации); гипотетические (описываются события, которые не произошли в действительности) и нарративы, сосредоточенные вокруг темы (зарисовки прошедших событий, связанные между собой тематически) [Ярская-Смирнова, 1997]. Х. Уайт классифицирует нарративы на прагматичные, условные, психологические, этические, разведывательные, дидактические и дискурсивные [Croissant, 2003, p.467]. Для политической истории характерны аналитические нарративы, которые «объединяют в себе аналитические техники экономической и политической науки с нарративной формой, используемой в истории» [Bates et al, 1998, p.10; McLean, 2003]. Для социологии значимы такие формы нарративов, как повседневные разговоры, автобиографии, биографические описания, «культурно детерминированная история», коллективная история [Richardson, 1990]. По мнению Ф. Анкерсмита, прототипом всех нарративных жанров является «исторический язык» [2003а, с.22]: только после того как люди научились говорить о своем личном или коллективном прошлом стали возможны, миф, поэзия и художественная литература, потому что наше собственное прошлое – наиболее удобная матрица для обретения способности упорядочивать высказывания о реальности.

С точки зрения организации прошлого опыта нарратив может выполнять следующие функции: упорядочивающую, информирующую, убеждающую, развлекающую, отвлекающую внимание, трансформирующую и темпоральную [Трубина, 2002]. Трансформирующая функция нарратива состоит в том, что он задает модели переописания реальности – акцентирует одни события и замалчивает другие «неуклюжие вопросы». В интересах связности, полноты и живости нарратив предлагает больше информации, чем строго необходимо для выражения смысла, – в итоге разрозненные события объединяются в одну означающую структуру [Сыров]. Темпоральная функция нарратива выражается в том, что, выделяя различные моменты во времени и устанавливая связь между ними, в частности, намекая на финал уже в начале истории, нарратив вносит «человеческие» смыслы в течение времени и позволяет понять значение самих временных последовательностей. Время в нарративе выполняет двойную функцию [Franzosi, 1998, p.528]: «во-первых, является одним из средств репрезентации (языка); во-вторых, конституирует репрезентируемый объект (события истории)», включая в себя три аспекта – порядок (когда?), длительность (как долго?) и частоту (как часто?)».

Темпоральная функция нарратива соотносится с литературоведческой формально-содержательной категорией хронотопа, обозначающей «слияние пространственных и временных примет в осмысленном и конкретном целом» [Бахтин, 2000, с.9]: нарратив личного опыта всегда содержит указания на социальное время и пространство как детерминанты личного времени и пространства. В любом повествовании наиболее хронотипичны образы людей и описания встреч. Мотив встречи может иметь различные эмоционально-ценностные оттенки (встреча может быть желанной или нежеланной, радостной или грустной, даже амбивалентной), получать различные словесные выражения и метафорическое значение символа, выполнять композиционные функции (завязки, кульминации или финала сюжета), быть тесно связанным с мотивами разлуки, бегства, обретения, потери, узнавания–неузнавания при встрече, актуализировать бремя прожитых лет и т.д.

Автобиографические и биографические повествования редко развертываются в биографическом времени в строгом смысле, в них чаще изображены исключительные моменты – кратковременные, но определяющие образ человека и характер его последующей жизни: «в бытовом омуте частной жизни время лишено единства и целостности, раздроблено на отдельные отрезки, охватывающие единичные эпизоды, законченные, но изолированные» [с.56]. Кроме того, автор нарратива всегда композиционно разбивает его на части, благодаря чему не только рассказ, но и изображенное в нем событие имеет начало и конец. Однако «эти начала и концы лежат в разных хронотопах, которые никогда не могут слиться или отождествиться и которые в то же время соотнесены и непрерывно связаны друг с другом: перед нами всегда два события – событие, о котором рассказано, и событие самого рассказывания … автор свободно движется в своем времени: может начать рассказ с конца, с середины и с любого момента изображаемых событий, не разрушая при этом объективного хода времени в изображенном событии» [Бахтин, 2000, с.189-191].

Иная классификация функций нарратива строится на основе прагматических характеристик повествования [Веселова]: 1) социальные функции – идентификационная (рассказчик идентифицирует себя как члена определенного социума), репрезентативная (взаимное самопредставление рассказчиков в ситуации знакомства), дидактическая (рассказчик как член социума обучает «новичков» общей этике и системе ценностей), регулятивная и ориентационная (ценности общества проецируются через событие-медиатор на социальное пространство); 2) психологические функции – психотерапевтическая («совместное обдумывание» и «сравнение опыта» в критической ситуации) и прогностическая (слухи, толки); 3) коммуникативные функции – развлекательная, или фатическая, и информационная.

Важнейшей функцией нарратива является «самопредъявление» рассказчика, хотя актуальные цели самопрезентации, действие защитных механизмов психики, стремление соответствовать образцам социальной желательности и т.д. приводят к значительным искажениям повествования. Ключевая идея нарративного подхода состоит в том, что идентичность, «Я», – «не фиксирована и не автономна, а эволюционирует в форме незаконченной истории, мы понимаем и конструируем себя как нарратив, чтобы объяснить себе самих себя» [Rossiter, 1990, p.62]. По мнению Э. Гидденса, «идентичность человека невозможно определить по его поведению или – хотя это очень важно – по реакциям других людей, но только по его способности поддерживать определенный жизненный нарратив» [Groarke, 2002, p.572]. Посредством повествования человек объединяет разрозненные жизненные события в определенную последовательность и систему отношений, представляя свою жизнь как развивающийся процесс. В зависимости от оценки данного развития «Я-нарратив» может быть стабильным, прогрессивным или регрессивным [Робертс, 2004, с.9].

В целом нарратив «функционирует» как структура познания и восприятия; как способ понимания себя, других и внешнего мира в их взаимосвязи; как метод встраивания в социокультурную реальность и как обучающий опыт.

Проблематичность определения понятия «нарративный анализ»

В основе современного нарративного анализа лежат сформулированные в начале ХХ века В. Проппом и Б. Томашевским принципы структурного рассмотрения текста, объединенные понятием «сюжетный анализ» [Franzosi, 1998, p.523]. Изучение интерпретационных, а не информационных возможностей текста происходит в сюжетном анализе через противопоставление фабулы и сюжета: фабула играет роль материала, лежащего в основе произведения, и представляет собой перечень основных событий в их естественной логической и хронологической последовательности с подробным описанием действующих лиц; сюжет выполняет функцию специфической аранжировки, «реального развертывания» материала, организации и связи событий в той последовательности, в которой они представлены в тексте (именно так читатель узнает о действии). Противопоставление диспозиции материала и его сюжетной композиции помогает понять «целесообразность, осмысленность и направленность, казалось бы, бессмысленной и путаной сюжетной кривой».

Хронологический порядок событий, или фабула, позволяет отличать нарративные тексты от ненарративных, отражая изменение ситуации через развертывание специфической последовательности событий. Однако не любая последовательность двух рядоположенных во времени событий есть нарратив. Например, предложения «Джон улетел в пять часов вечера» и «Питер уехал в аэропорт в восемь часов вечера» могут создать историю только в том случае, если их логическую взаимосвязь обозначит третье предложение – «они хотели провести выходные вместе». Временная организация событий – необходимое, но недостаточное условие для формирования истории/фабулы. Событийная канва повествования должна отражать нарушение первоначального состояния равновесия, изменение ситуации качественно или просто во времени, т.е. элементы нарратива должны быть связаны не только временными, но и трансформационными отношениями. Соответственно, можно разделить события нарратива на основные (определяют положение дел), и сопутствующие им. Хотя это разделение относительно: то, что кажется основным одному автору, оказывается второстепенным для другого, и наоборот.

Известный своими нарратологическими изысканиями лингвист В. Лабов утверждает, что нарративный анализ возник как «побочный продукт» его социолингвистического исследования афро-американского диалекта в Южном Гарлеме [Labov, 1997]. В рамках этого исследования он определяет нарратив как совокупность специфических лингвистических средств, превращающих сырой прошлый опыт в хронологически упорядоченные, эмоционально и социально оформленные события. Таким образом, нарратив – это «метод описания прошлого опыта посредством выражения в последовательности предложений хода событий, которые (это подразумевается) произошли в действительности» [Labov, Waletzky, 1997]. Хотя без нарративных предложений не существует нарратива, не все предложения нарратива являются нарративными: в нарративном эпизоде «(а) Я знаю мальчика по имени Гарри; (б) Другой мальчик запустил ему бутылкой в голову (в) и ему наложили семь швов» предложения (б) и (в) являются нарративными, а предложение (а) – «свободным», не имеющим темпорального компонента. Его можно переставлять, не изменяя смысла нарративного эпизода, тогда как любая перестановка нарративных предложений изменит смысл текста: «Я ударил мальчика / и он ударил меня» и «Мальчик ударил меня / и я ударил его» [Анкерсмит, 2003а, с.278].

Основными понятиями нарративного анализа, по Лабову, являются: 1) «информационная значимость» (повествование должно заинтересовать аудиторию, чтобы оправдать свое возникновение); 2)


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-06-15; просмотров: 707. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.069 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7