Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Этническая идентичность: общие проблемы




В основе межэтнического, как и любого другого межгруп­пового, восприятия лежат когнитивные процессы категоризации (на «мы» и «они»), социальной идентификации и социаль­ной дифференциации, если использовать категориальную сетку британских исследователей А. Тэшфела и Дж. Тернера, получившую широкое распространение в мировой социаль­ной психологии. Они выдвинули общий психологический принцип, согласно которому дифференциа­ция (или Оценочное сравнение) категоризуемых групп нераз­рывно связана с другим когнитивным процессом — групповой идентификацией. Или, по меткому выражению Б.Ф. Поршнева «всякое противопоставление объединяет, всякое объеди­нение противопоставляет, мера противопоставления есть мера объединения» (Поршнев, 1973. — С. 14).

Единый процесс дифференциации/идентификации при­водит к формированию социальной идентичности, которая в самом общем смысле есть результат процесса сравнения своей группы с другими социальными объектами. По определению А. Тэшфела, социальная идентичность — «это та часть Я-концепции индивида, которая возникает из осознания своего членства в социальной группе (или группах) вместе с ценност­ным и эмоциональным значением, придаваемым этому член­ству». Именно в поисках позитивной соци­альной идентичности индивид или группа стремятся самоопре­делиться, обособиться от других, утвердить свою автономность.

Этническая идентичностьсоставная часть социальной идентичности личности, психологическая категория, которая относится к осознанию своей принадлежности к определен­ной этнической общности. При этом, во-первых, необходимо разводить понятия этнической идентичности и этничности — социологической категории, относящейся к определению эт­нической принадлежности по ряду объективных признаков: этнической принадлежности родителей месту рождения, языку, культуре, — и иметь в виду, что в реальной жизни этни­ческая идентичность далеко не всегда совпадает с официаль­ной этничностью. Во-вторых, следует помнить, что этни­ческая идентичность не сводится и может не совпадать с декларируемой идентичностью (причислением себя к эт­нической общности), которая проявляется в самоназва­нии и во многом зависит от социальной ситуации. В по­вседневной жизни индивид может эффективно пользо­ваться переключением этнических кодов, которое не затрагивает его подлинной идентичности. Как отмечают П. Вайль и А. Генис, в советское время, характеризовав­шееся государственным и бытовым антисемитизмом, ев­реям постоянно приходилось выбирать — «где, когда и с кем быть евреем» {Вайль, Генис, 1998. —С. 298): «В обыден­ной жизни это означало сменить ветхозаветное имя Авраам на Аркадий, записаться в паспорте украинцем, говорить без акцента, но вспоминать о своей национальности каждый раз, когда надо сдавать экзамен преподавателю-еврею, поку­пать дефицитный товар у директора-еврея и танцевать фрейлахс на еврейской свадьбе» (там же. — С. 299).

Этническая идентичность — это, в первую очередь, резуль­тат когнитивно-эмоционального процесса осознания себя представителем этноса, определенная степень отождествления себя с ним и обособления от других этносов. Представляется, что смысл данного понятия хорошо отражает термин, предло­женный русским философом и этнопсихологом Г.Г. Шпетом (1996), рассматривавшим этническую идентичность как переё­живание своего тождества с одной этнической общностью и отделения от других. В настоящее время все большее внимание исследователей привлекает также идея о том, что этническая идентичность содержит в себе, кроме поверхностного осозна­ваемого, более глубокий неосознаваемый слой. Считая этническую идентичность составной частью соци­альной идентичности, современные исследователи в то же время предпринимают попытки выделить присущие только ей особенности. Так, американский этнолог Ж. Девос рассматри­вает этническую идентичность как форму идентичности, во­площенную в культурной традиции и обращенную в прошлое в отличие от других форм, ориентированных на настоящее или будущее. Можно согласиться с Г.У. Солдатовой, что еще одной особенностью этнической идентичности является мифологичность, так как «ее главная опора — идея или миф об общих куль­туре, происхождении, истории» (Салдатова, 1998. — С. 48).

В том случае, когда изучается состояние этнической иден­тичности, т.е. идентификация индивида в данный момент и в данном социальном контексте, в ее структуре обычно выделя­ют два основных компонента — когнитивный (знания, пред­ставления об особенностях собственной группы и осознание себя ее членом на основе этнодифференцирующих признаков) и аффективный (оценка качеств собственной группы, отноше­ние к членству в ней, значимость этого членства). Некоторые авторы выделяют еще и ее поведенческий компонент, понимая его как реальный механизм не только осознания, но и проявле­ния себя членом определенного этноса, вовлеченность в его социальную жизнь, «построение системы отношений и дейст­вий в различных этноконтактных ситуациях» (Дробижева и др., 1996. С. 296).

На наш взгляд, выделение поведенческого компонента эт­нической идентичности ведет к излишнему расширению этого-понятия. Вовлеченность в социальную жизнь и культурную практику этнической группы (использование языка, конфес­сиональная принадлежность, участие в социальных и полити­ческих организациях, поддержание культурных традиций) до­статочно часто рассматривается в качестве индикатора этни­ческой идентичности индивида. Однако до сих пор под вопросом остается наличие связи между тем, кем себя считают индивиды и как они действуют в реальной жизни, т.е. между этнической самоидентификацией и этнической вовлеченно­стью. Результаты многих эмпирических исследований (индий­ских подростков, проживающих в Англии, американцев ар­мянского, еврейского и китайского происхождения и т.п.) по­казали независимость двух измерений — представлений о себе как о члене этнической группы и использования типичных для нее моделей поведения. А в некоторых случаях связь между идентичностью и предпочтением некоторых видов этничес­кой практики оказалась отрицательной: человек может идентифицироваться с этнической общностью, но не иметь никакого желания сохранять этнический язык или обычаи {РМппеу, 1990).

Кроме того, следует различать установки на этническую культуру, представляющие собой своеобразные этнические прототипы или образцы, достойные подражания, и реальную в нее вовлеченность. Так, при опросе московских подростков-евреев, посещавших национальную школу, обнаружилась их слабая вовлеченность в еврейскую культуру: из всех значимых для них лиц только с одним общение происходит на иврите, лишь 11,7% респондентов посещают синагогу раз в месяц или чаще, а 39,5% — не бывают там вообще, 60,2% —- не читают национальные газеты, 76,7% — не участвуют в работе нацио­нальных обществ. И в то же время респонденты продемон­стрировали ориентацию на этническую культуру, во всяком случае, уровень установки на еврейскую культуру оказался более чем в два раза выше реальной в нее вовлеченности (Баклушинский, Орлова, 1998).

В моделях, предложенных разными исследователями, ис­пользуются самые разные термины для обозначения состав­ных частей когнитивного компонента этнической идентич­ности — этнические ориентации, групповые концепции и др. Но самыми важными признаются, во-первых, этническое само­название, во-вторых, этническая осведомленность, которая включает знания об этнических группах — своей и чужих, их истории, обычаях, особенностях культуры.

На основе знаний о своей и чужих этнических группах формируется комплекс представлений, образующих систему этнодифференцирующих признаков. Как уже отмечалось, в качестве этнодифференцирующих могут выступать самые раз­ные признаки: язык, ценности и нормы, историческая память, религия, представления о родной земле, миф об общих пред­ках, национальный характер, народное и профессиональное искусство и т.д. и т.п.

Первой формой этнической идентичности, возникшей у охотников и собирателей предэтнических общин, историки первобытного общества считают «сознание родства по крови и по браку». Эти два вида родства в ту эпоху не различались, фактическое родство не обособлялось от фиктивного, широко распростра­нен был обычай усыновления — не только детей, но и взрос­лых. Превалировали представления о единстве людей в насто­ящем времени, т.е. представления о горизонтальном родстве. Этническая идентичность была диффузной, этнические само­названия не имели большого значения и могли время от време­ни меняться.

С переходом к оседлости и производящему хозяйству, по­явлением такой формы недвижимой собственности, как обра­ботанная земля, общины стали все больше отличаться по образу жизни и уровню социально-экономического развития, что привело к их обособлению. В процессе межгруппового сравне­ния у некоторых племен просыпалась более четкая этническая идентичность. На смену представлений о горизонтальном род­стве пришла вторая формаидентичностиосознание общно­сти происхождения. Иными словами, формируется идея верти­кального родства, которая проявляется: а) в мифах о происхож­дении народа в мифические времена от прародителей — культурных героев; б) в культе предков — духов умерших в реальные времена представителей племени. Генеалогии в родо-племенном обществе могли состоять из десятков реальных по­колений, как у полинезийцев, и восходить к мифическим первопредкам.

Укрупнение общностей, развитие связей между ними при­водят к появлению все новых этнодифференцирующих при­знаков. Например, разделение этносов на «мы» — «они» может быть зафиксировано в границах, отделяющих родину от терри­тории «варваров»: этническая идентичность выражается через идею территориальной общности, родной земли, родиноцентризма, как у китайцев, которые, по их представлениям, жили в срединном царстве. В настоящее время тесная связь этниче­ской идентичности с чувством родины характерна для титуль­ных этносов независимых государств, образовавшихся на руи­нах советской империи. Эти народы, как и титульные народы республик России, рассматривают территорию этноконсолидирующим фактором и связывают становление государствен­ной целостности с родной землей.

Родиноцентризму нередко сопутствует этническая эндога­мия — запрещение вступать в брак с представителями чужого народа. Этническая эндогамия может быть относительной: у горных народов Вьетнама нет абсолютного запрета жениться на девушках из соседней общности, но существуют представ­ления об их лени и дурном характере.

К XVIII веку сложилось этнолингвистическое и культурное единство многих европейских общностей, поэтому в Новое время важнейшими этнодифференцирующими признаками стали восприниматься родной язык и культура. В обыденном сознании часто происходит фактическое отождествление языка и народа; так, поданным этносоциологических исследований в 70-80-е гг. нашего века свыше 70% эстонцев, грузин, узбеков, молдаван определяли свою этническую идентичность по языку (Арутюнян, Дробижева, Сусоколов, 1998).

Язык для современного человека действительно является одним из важнейших этнодифференцирующих признаков. Но в последние десятилетия исследователи многих стран все боль­ше внимания уделяют тому неоспоримому факту, что в некото­рых исторических ситуациях этническая идентичность связана не столько с реальным использованием языка всеми членами этноса, сколько с его символической ролью в процессах фор­мирования чувства принадлежности к общности.

В ситуации этнической мобилизации подобные тенденции были выявлены А.Р. Аклаевым у части греков-туркофонов в Грузии, указавших в качестве родного языка греческий и тем самым продемонстрировавших несовпадение языкового пред­почтения с реальным языковым поведением (Аклаев, 1990). Еще более однозначные результаты были получены в Казах­стане, где в начале 90-х гг. наступил новый период языкового развития — был принят Закон о языке и созданы условия для приоритетного положения и развития казахского языка как государственного. Привязанность студентов-казахов к этни­ческому языку как символу единства народа наглядно прояви­лась в том, что 98,1% респондентов считают его родным, хотя у 25% опрошенных доминантным является русский язык, а 8% практически не владеют казахским. В ответах на многие во­просы русскоязычные казахи продемонстрировали не реаль­ное использование этнического языка, а желаемое языковое поведение. Так, почти половина из них уверяла, что общается в семье преимущественно по-казахски, хотя это не соответст­вует их языковой компетентности. Можно предположить вы­сокую степень предпочтения этнического языка у этих респон­дентов: обычно именно дома люди говорят на том языке, на котором хотят, ведь выбор семейного языка регулируется самостоятельно, а не определяется социальными правилами и нормами.

Показательны и ответы респондентов на вопрос об эмоциональном отношении к беседе двух казахов, разговари­вающих по-казахски, по-русски и на двух языках. Если билин­гвы эмоционально нейтральны по отношению ко всем трем вариантам общения, то у трети русскоязычных респондентов раздражение вызывает беседа двух казахов на русском языке — единственно возможная для них самих. Почти половину из них раздражает и беседа на двух языках, а общение на казахском языке вызывает чувство горечи и зависти. Иными словами, радикальными в отношении использования этнического языка оказались не владеющие им студенты, которые проде­монстрировали неудовлетворенные воинственные аттитюды. А толерантными к использованию русского языка — при общем предпочтении казахского — оказались студенты, сво­бодно владеющие двумя языками.

Стоит добавить, что в этом исследовании респонденты высоко оценили еще один символический признак этнической идентичности — общность исторической судьбы. В этом случае прослеживалась несомненная связь с компетентностью в казахском языке: чем в меньшей сте­пени респонденты им владели, тем более значимой среди этнодифференцирующих признаков они считали об­щность исторической судьбы. Эти результаты подтвержда­ют давно отмеченный исследователями факт, что в совре­менных условиях унификации этнических культур наряду с неуклонным сокращением количества этнодифференци­рующих признаков возрастает роль общности историчес­кой судьбы как символа единства народа. Это проявляется, в частности, в интересе к исторической литературе. Так, отечественные этносоциологи еще в 70-е гг. обнаружили, что наиболее популярным литературным жанром у грузин и узбеков является исторический роман (Дробижева, 1991). У русских в те годы историческая память не была столь остро актуализирована, но уже в следующем десятилетии волна интереса к собственному прошлому докатилась и до них, а исторические романы В. Пикуля — за неимением других — зачитывались до дыр.

Этническая идентичность это не только осознание своей тождественности с этнической общностью, но и ее оценка, значимость членства в ней, разделяемые этнические чувства, т.е. ее аффективный компонент. Как совершенно справедливо отмечает Г. У. Солдатова, «достоинство, гордость, обиды, стра­хи являются важнейшими критериями межэтнического срав­нения. Эти чувства опираются на глубокие эмоциональные связи с этнической общностью и моральные обязательства по отношению к ней, формирующиеся в процессе социализации индивида» (Солдатова, 1998. — С. 49).

Отношение к собственной этнической общности прояв­ляется в этнических аттитюдах. Позитивные аттитюды включают удовлетворенность членством в этнической об­щности, желание принадлежать ей, гордость за достижения своего народа. В англоязычной литературе для характерис­тики позитивных аттитюдов часто используется термин «принятие». Так, принятие своей группы афроамериканцами включает такие утверждения: «Я чувствую волнение и радость, находясь в окружении черных. Я верю, что силу придает мне то, что я черный».

При исследовании чувств, испытываемых представите­лями титульных народов республик России — татарами, яку­тами, тувинцами — по отношению к собственным этниче­ским общностям, было обнаружено, что за последние десять лет все они стали воспринимать свою группу как более при­влекательную. Повышение этносоциального статуса этих народов в новой социальной реальности сопряжено с ростом чувства самоуважения, что проявляется в усилении чувства гордости и в снижении чувства стыда за свой народ.

Наличие негативных аттитюдов к собственной этнической общности включает неудовлетворенность своей этничностью, чувство униженности или даже отрицание собственной этни­ческой идентичности, желание ее спрятать, предпочтение дру­гих групп в качестве референтных. В том же исследовании Солдатовой было обнаружено, что русских, проживающих в республиках России, характеризует снижение привлекатель­ности своей этнической группы: «За последние годы они ис­пытали немало разочарований, связанных с их исторической судьбой. Преобладание в целом чувства стыда за свой народ над чувством гордости отражает рост среди русских противо­положных солидаризации процессов отчуждения от своей эт­нической группы» (Солдатова, 1998. — С. 30—31).

Утрата позитивного восприятия своей этнической общности была обнаружена Н.М. Лебедевой (1997 а) после распада СССР и у русских, проживающих в странах нового зарубежья: многие из них переживают негативные чувства, связанные с этнической принадлежностью, — стыд, обиду, ущемленность, униженность (от 6,3% опрошенных в Казахстане до 71,4% — в Эстонии).

 







Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 505. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.003 сек.) русская версия | украинская версия