Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Культурная вариативность процессов социализации подростка




Обращая особое внимание на социализацию маленьких детей; культурантропологи и психологи интересуются и други­ми ее этапами. Они давно обратили внимание на вариативность как стилей воспитания, так и его результатов в другой важный для развития личности и для стабильности общности период — период включения индивида в мир взрослых.

Так как период отрочества, как и любой другой в жизнен­ном цикле человека, соотносится не столько с календарным возрастом, сколько с формированием новой социальной иден­тичности, в разных этносах не совпадают даже его временные границы: «для пятнадцатилетнего древнего грека еще продол­жалось детство, для украинца и туркмена начиналась моло­дость, а чуваш считался уже «полным мужиком». А в постиндустриальном обществе наших дней период отрочества покрывает «практически все десятилетие между 10 и 20 годами».

Не менее вариативно и содержание отрочества, поскольку идентификация человека с возрастной группой детерминиро­вана многими социальными факторами, в том числе особенностями его включения в хозяйственную деятельность. Так, период вхождения во взрослую жизнь очень короток в общест­вах с присваивающим хозяйством, где ребенок с раннего воз­раста включался в посильный труд, а годам к девяти-десяти осваивал основные навыки добывания пищи. Дети австралий­ских аборигенов: «изо дня в день ... во всех деталях могли ви­деть и запоминать как разводят огонь, готовят еду, разыскива­ют воду в засушливых местах и т.п. Детям давали небольшие поручения, благодаря которым они чувствовали себя нужны­ми, участвующими в общем со взрослыми деле... У девочек имелись... маленькие игрушечные палки-копалки, с помощью которых они пытались самостоятельно откапывать съедобные клубни. Мальчики шести-семи лет учились изготовлять про­стейшие орудия».

В результате австралийские аборигены 8—10 лет уже обла­дали основными знаниями и навыками, необходимыми взрос­лому, и в знакомой для них местности могли прокормить себя в течение нескольких дней. Раннее включение детей в трудо­вую жизнь общности характерно и для традиционных крес­тьянских культур: в России XIX века оно происходило в 7—8 лет.

Детей со взрослыми в традиционных культурах объединяет не только совместный труд: они получают «не специально пре­парированную и полную условностей, а правдивую и неупро­щенную информацию о жизни взрослых и об их взаимоотно­шениях», от них не скрывают никаких тайн, кроме религиоз­ных.

Выявленные различия практики социализации подростков в примитивных и современных (европейских и американской) культурах позволили исследователям «поставить под сомнение существование универсальной схемы взросления». М. Мид (1988), сравнивая отрочество американок — сложный период жизни, сопряженный с конфликтами и стрессами, — и девушек с острова Самоа, пришла к заключе­нию, что у подростков в традиционных культурах период полового созревания проходит бесконфликтно.

Р. Бенедикт также считала, что о возрасте между половым созреванием и началом взрослой жизни как о периоде кон­фликтов и потрясений можно говорить только применительно к индустриальному обществу. По ее мнению, современные за­падные нормы воспитания и институты социализации отлича­ются от социализации в традиционных культурах тем, что не только не облегчают переход к взрослому состоянию, но даже затрудняют его. Это во многом связано с присущим западным культурам подчеркиванием контраста между нормами поведе­ния взрослых и детей: «Ребенок— бесполое существо, зре­лость взрослого основывается на половой активности; ребе­нок должен быть защищен от грубых фактов жизни, взрос­лому необходимо уметь встречать их лицом к лицу; ребенок должен слушаться, взрослый — руководить его поведением».

По мнению Бенедикт, подобное воспитание приводит к подростковому кризису, к тому, что западному подростку труд­но попасть в мир взрослых. Правда, в настоящее время под­ростковый кризис психологи все чаще понимают не как психо­логические нарушения, сопровождающиеся страданиями и стрессами, а как перелом в ходе развития, влекущий за собой перемены в поведении и образе мыслей. Этот пере­лом связан с формированием новой — взрослой — идентич­ности, и именно этот процесс оказывается проблемным для современного подростка.

А в условиях общинно-родового строя среди обрядов пере­хода, которыми отмечались моменты изменения социальной идентичности человека от рождения до смерти, особую роль играли обряды инициации, сопровождавшие переход подрост­ка — во всяком случае мальчика — в иное социальное состоя­ние. Точнее, инициации — это не только обряды, оформляющие переход в мир взрослых, а характерный для первобытных куль­тур институт социализации, основная задача которого состоя­ла в формировании новой социальной идентичности подрост­ков (в качестве полноправных членов племени, рода или муж­ского союза).

Существует мнение, что инициации существовали во всех культурах первобытного общества. Правда, при анализе 182 культур, являющихся аналогами первобытности, инициации мальчиков были обнаружены только в 63 из них (Кон, 1988 б). Однако эти результаты не являются прямым доказательством того, что инициации не существовали на более ранних этапах развития остальных культур. Еще сложнее проблема перехода в мир взрослых девочек. Скудость сведений о женских инициациях связана с их меньшей доступностью для исследователя — они проводятся не публично, а в узком кругу, в доме матери или родственника. Но согласно данным уже упомянутого анализа де­вочек инициируют даже чаще, чем мальчиков — в 85 из 183 культур.

Однако многие современные исследователи не согласны с тем, что обряды, которым подвергается девочка, вообще можно рассматривать как инициации. Как подчеркивает О.Ю. Артемова, их правильнее называть пубертатными обря­дами, так как они знаменуют собой физиологическое взросле­ние девочки и осведомляют окружающих о ее готовности к супружеству. Чаще всего они не сопровождаются обучением девочки, тогда как ее сверстники мужского пола во время ини­циации приобщаются к культуре своей общности (Артемова, 1992). Видимо, следует согласиться с тем, что если женские инициации и существуют, то, скорее, как исключение, а не как правило. В них не было необходимости, ведь развитию жен­щин, которые в большинстве культур не допускались к уп­равлению жизнью общности, к участию в религиозных церемониях, первобытное общество уделяло намного меньше Внимания, чем развитию мужчин. А вариации мужских ини­циации бесконечны: «Они могут быть кратковременны или же длиться годами, они могут протекать как простые цере­монии или сложные представления.., они могут быть ра­достным праздником или впечатляющими церемониями с преодолением опасностей, физическими лишениями и ри­туальной хирургией — полированием зубов, надрезами на коже, обрезанием и т.д.».

Типичными можно считать инициации австралийских аборигенов, представлявшие собой систематическое, специ­ально организованное, поэтапное и многолетнее обучение. В «школе инициации» под руководством на­ставника мальчик овладевал самыми сложными навыками в мужской работе — изготовлении оружия, приемах охоты. Но еще больше соплеменники были озабочены его воспитанием в качестве члена общности — «гражданина». Юного аборигена посвящали в религиозные тайны племени, учили священным мифам и песням, тайной мужской лексике, сложным танцеваль­ным движениям — всему тому, что ему было необходимо, чтобы не только познать окружающий мир, но и уметь влиять на него.

По завершении инициации абориген — обычно между 20 и 25 годами — получал новое имя и право на звание младшего мужчи­ны, что символизировало его второе рождение, знаменовало пол­ную потерю старой идентичности и приобретение новой.

Культурантропологи не только описывают и классифици­руют обряды инициации, существовавшие у разных народов, но и пытаются выявить их индивидуально-психологические функции. М. Мид в качестве таковой рассматривала высво­бождение мальчика из-под влияния матери и власти женщин. Ориентируясь на психоанализ, Дж. Уайтинг выдвинул идею о том, что инициации призваны разрешать эдиповы конфликты в отрочестве: преодолевать влечения инцеста и предупреждать бунт против отца. Позднее он же совместно с Р. Бартоном ввел понятие вторичной сексуальной идентификации, предполо­жив, что обряды мужской инициации функционально служат противовесом идентификации мальчиков с противоположным полом в обществах, где они имеют мало контактов с отцами и воспринимают матерей как распределителей семейных ресур­сов.

Присвоение ритуализированной сексуальной идентично­сти очень часто осуществлялось через мучительные испыта­ния. А «поскольку инициации означают, что мальчик стано­вится мужчиной, это предполагает повышенное внимание к его мужскому естеству»: причинение боли довольно часто свя­зано с генитальными операциями — обрезанием, насечками; татуировками (Кон, 1988 б. — С. 206).

Но какие бы функции ни выделяли исследователи на инди­видуально-психологическом уровне, они анализируют не функции сложного и длительного процесса инициации, а лишь функции жестоких, связанных с физической болью про­цедур. Но обрезание и подобные ему пубертатные обряды сравнительно легко отмежевать от всего инициационного цикла, так как они наделены самостоятельным значением: ими подводилась черта под периодом существования человека как биологически неполноценного существа — андрогенной «рыбы» (Иорданский, 1982). Не прошедшие подобных обрядов юноши (А часто и девушки, так как именно подобным пубертатным обрядам они и подвергались) не могли иметь половых сношений под страхом суро­вого наказания, а в некоторых культурах не допускались к ини­циации. Как справедливо отмечает М. Кле: «социальное зна­чение обрядов инициации превосходит их индивидуальные функции, так как цель состоит не в праздновании физиологической зрелости и тем самым в поддержании природного нача­ла в человеке, а во включении подростков в общество взрослых и тем самым в приобщении их к социальным и политическим нормам, регулирующим жизнь племени» (Кле, 1991. — С. 36).

Даже ученые, анализирующие инициации с психоана­литических позиций, не отрицают их социальной функции — функции обеспечения перехода от подросткового к при­знанному обществом взрослому статусу. Ее выделил еще в 1909 г. А. Ван Геннеп, разделивший процесс инициации на три последовательных этапа: ритуал отлучения от стату­са ребенка, символизирующий разрыв с прежней группой, переходный — иногда весьма длительный — период, кото­рый готовит подростка к новому статусу 2, и ритуал его при­ема в общество взрослых — воскрешение новым челове­ком.

За прошедшие десятилетия многочисленные исследования подтвердили универсальность категорий, использованных Ван Геннепом. Иными словами, инициации — важный институт социализации, «школа» или даже «университет», превращаю­щие подростка в социализированного в данной культуре взрослого. Но социальная функция инициации шире.

Во-первых, она способствует осознанию личностью своей принадлежности сразу к нескольких группам. Кроме присвое­ния сексуальной идентичности, о чем мы уже говорили, это и формирование идентичности в качестве члена группы свер­стников, одновременно родившихся к новой жизни: «подлин­ное чувство братства соединяло их на всю жизнь» {Иорданский, 1982. - С. 250).

Одновременно формируется и гендерная идентичность — осо­знание себя мужчиной в качестве члена высокостатусной соци­альной группы — избранного клана или мужского союза. В арха­ических культурах гендерная мужская идентичность практически совпадала с социальной идентичностью высшего уровня — в качестве полноправного и полноценного члена общины.

Во-вторых, институт инициации был призван форми­ровать позитивную социальную идентичность и таким об­разом поддерживать сплоченность племени. В процессе обучения подростков особое внимание уделялось их зна­комству с историей общности — подлинной и мифической — и происхождением всех ее членов от общего предка. На этой основе прививалось чувство солидарности с ней, и в конечном счете достигалось, что будущие общинники «не бросали вызова древним порядкам, а принимали их как священное и незыблемое наследие предков» (Иорданский, 1982. - С. 252).

Выполнение этой задачи считалось в первобытных культу­рах столь важным, что единения подростка с группой порой добивались самыми жестокими способами. Даже в культурах, где дети росли в атмосфере вседозволенности, инициации зна­меновали собой период, когда от индивида требовали полной покорности и подавляли проявления самостоятельности и инициативы.

Можно согласиться с В.Я. Проппом, что инициации отми­рают вместе с создавшим их строем (Пропп, 1986). В первобыт­ных культурах инициации воспринимались как одна из важ­нейших сторон жизни общности и весьма успешно выполняли функцию связи поколений. Но в их основе лежали классифи­кация индивидов по полу и формирование прежде всего тен­дерной идентичности. Поэтому не следует удивляться исчез­новению инициации в более сложных социальных системах. В современном западном обществе взросление «рассматрива­ется скорее как серия автономных друг от друга социальных переходов (гражданское совершеннолетие, начало трудовой деятельности, вступление в брак и т.п.)» (Кон, 1988 б. — С. 206), а гендерная идентичность утратила былое значение и уступила место другим социальным идентичностям (этнической, про­фессиональной и т.п.).

Внешне похожие на инициации обряды западной культуры не полностью им соответствуют, так как оформляют лишь частные аспекты перехода в мир взрослых, например конфир­мация в христианстве обращена лишь к религиозной сфере жизни.

И в нашем недавнем прошлом имелся частичный аналог процесса инициации: развитие человека от ребенка до взрослого сопровождалось его приобщением к ценностям партии. Ступени социализации — октябренок, пионер, комсомолец, член КПСС — носили ритуальный характер, изобиловали про­верками и испытаниями. И только человек, вступивший в пар­тию, считался полностью и окончательно социализированным членом общества. Но такая инициация затрагивала только один, и не самый главный, аспект жизни человека—идеологи­ческий. Особенность подлинной инициации состоит в том, что ее обряды «обращены к личности в ее целостности — к ее телу, духу и социальному статусу» (Кле, 1991. — С.39), а приводит она к полной смене социальной идентичности.







Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 267. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.002 сек.) русская версия | украинская версия