Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Глава 17. 1932 год стал свидетелем последней битвы за коллективизацию: битвы за хлеб, а точнее — за урожай 1932 года




1932 год стал свидетелем последней битвы за коллективизацию: битвы за хлеб, а точнее — за урожай 1932 года. На одной стороне находилось коммунистическое правительство, а по другую сторону — голодающие крестьяне. Правительство направило все силы, чтобы выжать как можно больше сельскохозяйственной продукции из сельских районов, не заботясь о последствиях. Крестьяне, уже находясь на краю голода, отчаянно старались сохранить хоть какие-то продукты и, несмотря на все попытки правительства, пытались выжить.

Может оказаться полезным напомнить читателю, что до конца 1931 года коммунисты вели свою войну против крестьянства под предлогом борьбы против «кулаков как социального класса». Но к 1932 году ситуация изменилась: так называемые кулаки были уже физически уничтожены, и коллективизацией было охвачено практически всё крестьянство, за исключением небольшого их числа, всё ещё держащихся за свою свободу. Таким образом, теперь борьба шла между коммунистами и колхозниками. Компания по Коллективизации теперь сменилась на Компанию по Сбору Зерна.

Долгая и холодная зима 1931–1932 годов нехотя уступала место весне. К апрелю весь снег растаял, и погода установилась влажной и дождливой. Часто всё село застилал густой туман, словно прикрывая убогость нашего существования. Затем пронизывающий ветер раздувал туман и приносил вместо него холодные проливные дожди.

Примерно в это время положение жителей села стало отчаянным. Это была известная весна 1932 года, когда разразился голод, и появились первые случаи голодной смерти. Я помню нескончаемый поток нищих на дорогах, ходящих от дома к дому. Они находились в разных стадиях истощения, грязные и оборванные. С вытянутой рукой они умоляли подать им еду, любую еду: картошку, свёклу или хотя бы початок кукурузы. Это были первые жертвы голода: оставшиеся без средств мужчины и женщины, бедные вдовы и дети-сироты, у которых не было никаких шансов пережить ужасы этого сурового испытания.

Некоторые голодающие крестьяне ещё пытались заработать себе на пропитание подработкой за пределами села. Можно было встретить этих угрюмых, изнурённых людей, шагающих от хаты к хате с топором или лопатой в поисках заработка. Возможно, кто-то и мог бы нанять их вскопать огород или нарубить дров. Они бы с радостью сделали это в обмен на пару картофелин. Но не многие из нас были в состоянии поделиться этой парой картофелин.

Толпы несчастных голодающих можно было видеть бродящими по всем картофельным полям. Они надеялись найти невыкопанную картошку, оставшуюся лежать в земле с прошлогоднего урожая. Неважно, в каком состоянии находилась найденная картошка: промёрзшая или подгнившая, она всё равно съедалась. Некоторые отправлялись в леса в поисках корма. Побережья рек тоже притягивали внимание, здесь было много зелени: побеги тростника и другие водные растения. Кто-то мог поймать что-нибудь в воде, неважно, что именно, и съесть.

Но всё же большинство, как и в прежние времена, подавалось в города. Раньше там всегда было легко найти какую-нибудь работу: посадку деревьев в садах, уборку дворов или улиц. Но теперь порядок изменился. Стало противозаконно нанимать крестьян для любой работы. Этот запрет преследовал две цели: не только остановить поток крестьян из села в город, но и, главным образом, предотвратить получение крестьянами в городах пищевых пайков. Фактически, первый раз в истории человечества, крестьянство, как часть общества было объявлено вне закона.

Некоторые крестьяне увидели своё спасение в городских рынках. Они приносили для продажи свою лучшую одежду с дореволюционных времён, семейные реликвии, предметы народных промыслов, женские украшения, которые передавались из поколения в поколение, домотканые рубашки, скатерти, полотенца — все вышитые традиционным украинским шитьём, украинские ковры ручной работы и другие ценности. Они продавали их за гроши или обменивали на что-нибудь съедобное. Но большинство голодающих жителей села ходило на базары и рынки не с целью продать или обменять что-нибудь: у них нечего было продавать, и не было денег, чтобы что-то купить. Эти общественные места стали их последней надеждой найти хоть какое-то пропитание. Эти люди стали здесь постоянными жителями. Я видел много таких сельских жителей, когда иногда с мамой отправлялся на базар. Они слонялись в рыночной толпе с протянутыми руками, со стоявшими в глазах слезами, умоляя прохожих не дать им умереть с голода. Но чаще всего городские жители старались быстрее пройти мимо них, не поднимая глаз, словно им было стыдно даже взглянуть на этих людей. Вскоре эти голодные нищие стали привычной картиной городской жизни, и на них уже не обращали внимания. Отвергнутые толпы голодающих стали рыться в отбросах и помойках. Они копались в каждой мусорной куче, подбирая всё, что было выброшено: обглоданную кукурузу, огрызок яблока, срезанную кожуру, даже кости. Ночью голодающие спали прямо на базарах, примостившись под торговыми рядами и скамейками, в кустах и на задворках.

Некоторые из них могли подвергнуться избиениям и даже убийству в ночное время. Других отлавливали наряды милиции, набивали ими грузовики и вывозили за пределы города, где оставляли их предоставленными сами себе, приказав больше в город не возвращаться. Всё же многие тянулись обратно в город, несмотря на опасность. Кто-то возвращался в родные места, смиряясь тем самым со смертным приговором самому себе. А были и такие, кто, дойдя до последней стадии истощения, умирал прямо на том месте, где их бросила милиция.

Многие из обречённых пытались спасти свою жизнь, направляясь к железнодорожным станциям и поездам. Имеющие хоть какую-нибудь ценность, надеялись найти покупателя среди проезжающих. Другие приходили с пустыми руками только для того, чтобы вымолить себе кусок хлеба или остатки какой-либо еды. Но были ещё и такие отчаянные головы, которые намеревались уехать в далёкие города, особенно в Россию, где не было такого голода. Однако такое мероприятие оказывалось очень трудным и рискованным. Железнодорожные билеты продавались только тем, кто имел письменное разрешение из колхоза. В нём указывалось, что его владельцу разрешалось проехать до конкретного населённого пункта. Представители ГПУ и милиция постоянно проверяли документы у проезжающих. Даже те, кто возвращался из России на Украину с легальными документами, подвергались обыску. Любые продукты, найденные в их багаже, отбирались.

К этому времени наше село находилось в полном разорении. Бедность стала обычным явлением. Это правда, что мы никогда и не были богатыми, но в экономическом плане мы всегда полностью сами себя обеспечивали и никогда так долго не голодали. Дойдя до последней стадии истощения, мы теперь встречали весну 1932 года с большой тревогой, потому что уже не надеялись на помощь. Голодная смерть стала ежедневным явлением. Всё время на сельском кладбище кого-нибудь хоронили. Можно было увидеть необычную похоронную процессию: дети толкали самодельную повозку с телами своих родителей или родители везли тела своих умерших детей. Гробов не было, отпевания не проводилось. Тела умерших от голода просто закапывались в общей большой могиле, прямо одно над другим, и всё. Запрещалось рыть индивидуальные могилы, даже если кто-то ещё имел силы копать. Это странное распоряжение исходило от товарища Тысячника, который, как то высказался, что: «Общая могила? В этом нет ничего плохого», имея в виду, что советский человек, живший и работавший в коллективе, может быть вполне похоронен и в «коллективной» могиле.

Оглядываясь сейчас назад, мне кажется я жил в каком-то ужасном фантастическом мире. Все события, свидетелем которых я был, и которые я сейчас описываю, представляются нереальными из-за их жестокости и непередаваемого ужаса. Слишком трудно связать всё случившееся с настоящей жизнью нормального человеческого общества.

Я никогда не забуду празднование 1 Мая в нашем селе в 1932 году. Первомай — важный коммунистический праздник, и сельская администрация должна была не ударить лицом в грязь. В этот день официально открыли компанию по весенней посевной, хотя посевная уже велась с начала апреля.

Наш колхоз специализировался на выращивании картофеля, помидоров, капусты, лука и других овощей, требовавших больших затрат труда. Накануне праздника для привлечения внимания к посевной компании сельское правление объявило: горячая пища из общественной столовой будет роздана среди участников торжественного мероприятия, которое намечается провести следующим утром на сельской площади. После этого колхозники должны будут сразу отправиться на работу в поле.

Я пришёл на площадь со своей школой. Это стало установившейся традицией, что сельская школа, а у нас на селе это была девятилетка, обязательно участвовала во всех общественных мероприятиях. Мы были обязаны петь патриотические песни и читать пламенные стихи, организовывать игры и демонстрировать каждому, что мы очень счастливы. Каждый раз нашим учителям приходилось затрачивать свои силы, чтобы объяснить нам, как надо выглядеть счастливыми, и нам было особенно трудно имитировать «счастливую детвору» в тот год. Многие наши одноклассники уже умерли, и очень многие были настолько больны и истощены, что не имели сил принять участие в празднике. Тем не менее, никому не позволялось игнорировать коммунистическое торжество. Как и все, мы, школьники, обязаны участвовать, и обязаны улыбаться и веселиться, хочется нам того или нет.

По дороге на площадь мы должны были спеть песню, специально разученной по такому событию. Ещё мы несли большой красный флаг и стандартные коммунистические плакаты, такие как «Да здравствует Коммунистическая партия!», «Да здравствует Советская власть!» и «Спасибо нашей Коммунистической партии за нашу счастливую и процветающую жизнь!».

Первое, что я увидел, приблизившись к площади, были какие-то котлы, развешанные над кострами. Вокруг этих шипящих котлов в оцеплении стояла милиция и охраняла их как какое-то сокровище. Все милиционеры были вооружены. Сельская администрация толпилась недалеко от котлов, а вокруг самих котлов суетилось несколько женщин. Огромная толпа голодных участников Первомайской демонстрации держалась на некотором расстоянии от котлов, отделённая от них колонной тракторов.

Сцену, увиденную мной на площади, нельзя забыть. Буквально сотни изнурённых людей устремили свои взгляды в одну точку: на котлы с кипящей горячей едой. Кто-то из смотрящих стоял самостоятельно, кого-то, слишком ослабленного, поддерживали родственники или друзья. Многие другие могли только лежать на земле. Толпа странно и покорно молчала, но чувствовалось напряжение от ожидания, как будто что-то должно что-то произойти.

Когда товарищ Тысячник взобрался на трактор, чтобы начать праздник своей обычной говорильней, все завороженные взоры, которые до этого неотрывно смотрели на кипящие котлы, повернулись к нему. Он начал с того, что поздравил всех с праздником. Затем он напомнил, что отмечая Первое Мая, мы должны (он подчеркнул «должны») показать солидарность со всем пролетариатом. Что это значило? Под конец своей длинной речи он торжественно заявил, что, отметив Первомай, наш колхоз начинает компанию по весенней посевной. А чтобы достойно отметить эти два выдающиеся события, он посоветовал присоединиться к социалистическому соревнованию по перевыполнению рабочих норм на полевых работах.

К этому времени изголодавшаяся аудитория начала проявлять нетерпение. Сотни голодных глаз давно потеряли всякий интерес к тому, кто напыщенно произносил шаблонную речь, и снова устремили свои взоры на котлы. Они больше не могли ждать. Очень медленно, но уверенно, куча народа начала продвигаться вперёд, оказываясь всё ближе к шипящим котлам.

«А сейчас, — приступил товарищ Тысячник к заключению своего выступления перед собравшимися. — Сейчас, благодаря нашей дорогой Коммунистической партии, мы можем отметить праздник тарелкой традиционной горячей гречневой каши!».

Голодная и оборванная толпа не стала дожидаться заключительных слов. Мужчины, женщины, дети, все, у кого ещё оставались силы, с криком, визгом и руганью, ринулись к котлам. Сотни ног топтали ослабленных людей, лежавших на земле, и пытавшихся из последних сил доползти до заветных котлов.

Но никому не удалось добраться до них. В тот самый момент, когда уже казалось, что обезумевшая масса людей вот-вот наброситься на драгоценные котлы, прозвучал выстрел, затем — другой.… Это, однако, не остановило стихийного потока. Один отчаянный мужчина взобрался на трактор и стал что-то выкрикивать. Раздался третий выстрел. Мужчина на тракторе на секунду взмахнул рукой и упал. Этот фатальный последний выстрел, наконец-то, привлёк внимание толпы, и буйство улеглось.

Товарищ Тысячник, до этого момента стоявший на тракторе в полном замешательстве, теперь снова обрёл хладнокровие. Презрительно глядя на толпу народа со своего возвышения, он зло закричал: «Прекратите вести себя как скоты!».

А затем продолжил: «Вы все должны построиться в очередь. И первыми получат кашу те, кто способен работать в поле». Сказав это, он спустился с трактора и занял место радом с котлами, чтобы наблюдать за раздачей пищи.

Постепенно порядок был восстановлен. Голодные люди образовали длинную очередь. Некоторые ещё стояли, некоторые лежали в очереди. Каждый имел при себе тарелку, миску или кружку. Товарищ Тысячник снисходительно кивнул головой, разрешая приступить к раздаче первомайского блюда. Каждый получил две большие ложки гречневой каши. Никого не забыли и не пропустили.

После еды, товарищ Тысячник снова взобрался на трактор, чтобы сделать важное заявление. С этого момента, сказал он, члены колхоза, работающие на посевной, будут ежедневно получать по полкило хлеба и две тарелки горячего в день. Затем он приказал тем, кто мог, сразу же отправляться в поле и приступить к работе.

Лишь немногие смогли пойти в поле. Гречневая каша не сотворила чуда. Люди были настолько ослаблены, что многие просто оказались не в силах подняться с земли. Они оставались сидеть или лежать на сельской площади, слизывая остатки каши со своей посуды.

Мы, школьники, и наши учителя последними получили свою порцию каши. Пока изголодавшиеся люди жадно заглатывали свою долю, мы должны были распевать патриотические первомайские песни, прославляя и благодаря Коммунистическую партию и Советское правительство за счастливую и сытую жизнь. Всё это время мы страшно мучались, наблюдая за теми, кто уже ел свою кашу.

Убитого мужчину, который после выстрела упал с трактора и лежал у всех на виду, оттащили в сторону. Немного позже я заметил, что к телу подбежал голодный пёс, тщательно его обнюхал и принялся лакать сочившуюся из раны кровь.







Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 211. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2021 год . (0.003 сек.) русская версия | украинская версия