Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Вивиан Джойес Ридли-Смит. 1 января 1904 года. 6 страница




Я снова прижала воронку к уху и прислушалась. Ничего, только молчание.

Потом хлопнула дверь.

Через секунду раздался стук каблуков по камню камина и безошибочно узнаваемое царапанье ногтями по дальнему концу моего шланга.

В мои пальцы и маленький рупор воронки просочился придушенный узкой резиновой трубкой голос Фели, напоминающий голосок рассерженного эльфа.

– Я тебя ненавижу! – выкрикнула она.

 

 

Как одна уединенная деревушка, расположенная в сельской местности в милях от всего на свете, может одновременно вмещать мисс Танти и мисс Альберту Мун? Если подходить к этому делу математически, провидение должно было разместить их на противоположных концах страны – одну в Лендс-Энд, а вторую – в Джон-о’Гроутс.

Я размышляла на эту тему, спускаясь по западной лестнице с испачканной сажей простыней Фели в руках. Высыплю золу где-нибудь на Висто, где ее рано или поздно смоет дождь. Я уже нашла чистую простыню в комоде и аккуратно постелила ее на кровать Фели. Грязную я постираю в лаборатории, высушу в своей спальне и верну в кладовку в подходящий момент. Какая же я умная.

Фели стояла внизу лестницы, постукивая ногой.

Я уж было собиралась развернуться и драпануть, но не сделала этого. Мои ноги внезапно что-то заморозило. Ну и ладно, все равно рано или поздно она до меня доберется. Мне не скрыться. С тем же успехом я могу получить свое и сейчас.

Когда я неуклюже сошла с последней ступеньки, Фели налетела на меня.

Я уронила простыню, сажу и закрыла глаза руками.

Она схватила меня за плечи. Сейчас она выдавит из меня весь воздух, сломает ребра, как американские рестлеры, которых нам показывают в хрониках в кино.

– Ты была великолепна! – сказала она, сжимая меня. – Спасибо!

Я высвободилась, не доверяя ей.

– Несколько минут назад ты меня ненавидела, – заметила я.

– То было тогда, а это сейчас, – ответила Фели. – У меня было время поразмыслить. Вероятно, я погорячилась.

Я знала, что это максимально близкие к извинению слова, которые мне светит услышать от Фели за всю мою жизнь.

– «Глупая старая тюлениха!» – повторила Фели, качая головой. – Стоило видеть ее лицо. На миг я подумала, что она наделает на ковер.

Моя сестрица бывает удивительно жестока, когда забывается.

– Всегда пожалуйста, – ответила я, продолжая купаться в неожиданных благодарностях Фели и желая, чтобы это ощущение продолжилось как можно дольше.

Из-за столь неожиданного окончания военных действий мой мозг внезапно забурлил жаждой доброй воли, я просто умирала от желания поделиться с ней новостями – о том, что в ее жилах, вероятно, течет кровь святого, историей о бедной малышке Ханне Ричардсон, о гробнице Кассандры Коттлстоун и о моей встрече с Джослином Ридли-Смитом.

Мне хотелось обнять ее, как я обнимала Даффи. Сжать ее изо всех сил.

Но я не могла. Такое впечатление, словно мы разные полюсы одного магнита, как будто мы должны быть одинаковыми, но на самом деле друг друга отталкиваем, вечно движимые таинственной невидимой силой.

– Когда похороны? – неловко спросила я.

– В следующий вторник, – ответила Фели. – Когда Пасха уже наконец закончится.

Хотя я несколько удивилась, услышав, что моя благочестивая сестрица говорит об одном из величайших праздников церкви, как о том, что должно наконец закончиться, я ничего не сказала. Я училась, по крайней мере в том, что касалось Фели, держать язык за зубами.

– Гроб будет открыт? – уточнила я.

Я очень надеялась, что да. Было бы лучше, – думала я, – хранить память о мистере Колликуте без противогаза.

– Господи, нет, – ответила Фели. – Викарий не одобряет открытые гробы. На самом деле он категорически против. «Устав погребения умерших» подчеркивает воскресение, а не смерть. «Я есмь воскресение и жизнь»,[43] – сказал Господь.

– Полагаю, когда в центре событий труп с равнодушной физиономией – это немного расхолаживает, – заметила я.

– Флавия!

– К вопросу о равнодушных физиономиях, – продолжила я. – В церкви я наткнулась на мисс Танти.

Я не стала упоминать, что при этом с балок капала кровь.

– Меня об этом проинформировали, – сказала Фели.

Проклятие! Есть хоть немного личной жизни в этой деревне?

Но кто мог ей сказать? Явно не викарий и тем более не Адам Сауэрби. Она с ним даже не знакома. Безумная Мег вообще не обсуждается.

Должно быть, Фели заметила озадаченность на моем лице.

– «Успешный органист, – процитировала она, – должен иметь достаточно длинные пальцы, чтобы доставать до регистров органа, достаточно длинные ноги, чтобы доставать до педалей, и достаточно длинные уши, чтобы проникать в жизнь каждого хориста». Вэнли, «Об органе и его приятностях», глава тринадцатая, «Руководство певчими». – И добавила: – На самом деле я слышала это из уст самой Иезавели.

– Иезавели?

Я взяла себе на заметку выудить из Фели информацию о мисс Танти, но даже не ожидала, что сведения польются на меня, не успею я, так сказать, тронуть кран.

– О, ты наверняка обратила внимание, – сказала Фели. – Эти две старые гарпии, мисс Мун и мисс Танти, чистят перышки и прихорашиваются, сцепившись над могилой бедного мистера Колликута. Это все равно что наблюдать за бегами колесниц в Древнем Риме.

– А репутация! – подхватила я, стремясь присоединиться к игре. – «Встречный пожар» и «Вечер в Мальден-Фенвике».

– «Ревность», – добавила Фели, и на миг я призадумалась, почему так редко разговариваю со своей сестрой.

Но наше веселье быстро улеглось, как часто бывает, когда оно наигранное, и мы остались в неловком молчании.

– Почему мисс Танти выкрикнула: «Прости меня, Господи», когда увидела кровь?

– Потому что ей надо быть центром внимания, даже когда святой кровоточит.

– Она призналась мне, что это был спектакль, – сказала я, умалчивая о том, что услышала это позже в доме мисс Танти. – Она мнит себя детективом и хочет участвовать в этом деле, возможно даже, что ее тоже можно подозревать в убийстве.

– Убийстве?! – фыркнула Фели. – Я тебя умоляю! Она и слона не разглядит, чтоб его убить, даже если тот будет стоять прямо перед ее носом. А уж что касается детективных расследований, так эта женщина не в состоянии найти собственный зад в юбке.

– Но все равно да благословит ее Господь, – сказала я. Это формула, которую мы используем, когда заходим слишком далеко.

– Но все равно да благословит ее Господь, – эхом отозвалась Фели, правда, довольно кисло.

– И остается мисс Мун, – ловко ввернула я.

– С чего бы мисс Мун убивать мистера Колликута? – спросила Фели. – Она в нем души не чаяла. Носила ему полные сумки омерзительных морских ирисок собственного приготовления. Даже взяла на себя стирку его стихарей и носовых платков.

– Правда? – переспросила я, сразу же вспоминая белые рюши, торчавшие из-под противогаза.

– Конечно, – ответила Фели. – Миссис Баттл всегда считала недопустимым стирать одежду своих постояльцев.

Эти слова натолкнули меня на мысль.

– Твои уши уже достаточно длинные, чтобы проникать в жизнь каждого хориста, – сказала я с усмешкой. – Из тебя получится прекрасный органист, Фели.

– Да, я на это рассчитываю, – отозвалась она. И, указывая на перемазанный сажей сверток на полу, добавила: – А теперь приберись тут, пока я не сказала отцу.

 

Пансион миссис Баттл, старинная постройка из покоробившихся, истрепанных погодой досок с отслаивающейся краской, располагался посреди изрезанного рытвинами двора в южной части дороги на полпути между Святым Танкредом и «Тринадцатью селезнями». В прежние времена это была пивная «Адам и Ева», и ее название и слова «Эль и стаут» до сих пор поблекшими буквами виднелись над дверью. Все здание посередине прогнулось, словно змея, и казалось отсыревшим.

Я постучала и подождала.

Ничего не произошло, и я снова постучала.

Опять ничего.

Возможно, прикинула я, как и в лавке мясника в Незер-Уолси, хозяева в огороде.

Я прогулялась за здание с таким видом, будто я неторопливый заблудившийся турист.

Территория позади дома напоминала археологические раскопки: кучи песка, будто гигантские изгороди, ощетинившиеся лопатами. Повсюду виднелись неопрятные горы досок и пакеты с цементом. Везде торчали сломанные камни, как будто их разбросал в приступе гнева ребенок-великан.

Обиталище каменщика Джорджа Баттла.

Я заглянула в темный сарай, стоявший с краю. Еще больше цемента, деревянная коробка с мастерками, старомодная парта с бухгалтерскими книгами и чернильницами, ряд колышков, на которых висела разнообразная черная резиновая непромокаемая одежда, электрический звонок и эмалированный чайник, и еще в углу ковер, которым, должно быть, когда-то укрывали давно умершую собаку.

Нет смысла изучать здесь все слишком подробно, – подумала я. – Вдруг кто-то наблюдает из дома.

Я сунула руки в карманы кардигана, взглянула на небо, как будто интересуясь погодой, и, насвистывая, продефилировала к парадному входу.

Постучала… снова постучала. Целый залп стуков.

После того, что показалось мне часом, послышались приближающиеся к двери тяжелые шаги, и в боковом окошке отдернули кружевную занавеску.

Выглянул и исчез глаз.

После еще одной мучительно долгой паузы дверная ручка медленно повернулась на несколько градусов и дверь распахнулась внутрь, открывая длинный темный туннель, ведущий почти в бесконечность и заканчивающийся крошечным клочком света где-то в задней части дома.

– Ну?

Голос раздался откуда-то из сумрака.

– Миссис Баттл? – уточнила я. – Я Флавия де Люс из Букшоу. Могу я войти?

Просите и обрящете, как меня учили, но это не сработало. Обычному человеку трудно отказать в такой прямой просьбе, но миссис Баттл явно не была обычным человеком.

– Зачем? – спросила она.

– Это насчет мистера Колликута, – ответила я. – На самом деле вопрос довольно личный. Я бы предпочла обсудить его в доме, где нас не могут подслушать.

Шаг второй: намекни, что твое послание одновременно тайное и пикантное.

– Ну… – нерешительно протянула она.

– Я не хочу, чтобы меня кто-нибудь здесь видел, – сказала я, понижая голос и оглядываясь как будто в поиске подслушивающих.

– Входи, – скомандовала она, и мясистая рука из теней за дверью поманила меня в сумрак.

После яркого света улицы моим глазам потребовалось несколько секунд, чтобы адаптироваться к темноте, но когда я приспособилась, то обнаружила себя лицом к лицу с хозяйкой дома. Или по меньшей мере наполовину лицом к лицу. Вторая половина все еще скрывалась в тенях за дверью.

Хотя время от времени мы встречались с миссис Баттл в деревне, но вблизи я никогда ее не видела и с ней не разговаривала. В действительности она выглядела больше, чем я припоминала, и была более краснолицей.

– Ну?

– На самом деле… – начала я, повторяя те же слова, что и раньше.

Слова «на самом деле», как и их родственники «откровенно говоря», должны сами по себе быть для людей знаком, что сейчас последует откровенная ложь, но почему-то это не так.

– На самом деле… – повторила я, – дело в моей сестре Фели. Офелии, имею в виду.

– Да?

Глаз в сумраке слегка расширился. Ага, отлично. Пока я ехала в деревню из Букшоу, я мысленно отрепетировала весь разговор.

Я переступила с ноги на ногу, бросая неловкие взгляды на темный коридор, как будто опасалась, что меня услышат.

– Она… она собирается замуж, видите ли… а кое-какие письма…

Однажды Даффи читала нам французский роман, где весь сюжет строился вокруг писем.

Я задержала дыхание и напряглась, чтобы заставить свое лицо покраснеть, хотя мои усилия наверняка пропали втуне в темноте.

– Мистер Колликут… – начала я объяснять.

– Письма, да? – сказала миссис Баттл. – Ясно. И ты хочешь их вернуть.

Опля!

Я закусила губу и кивнула.

– Сестре.

Я опять кивнула, пытаясь изобразить отчаяние.

– Очень мило, – сказала она. – Очень трогательно. Должно быть, ты ее любишь.

Я смахнула воображаемую слезу и долго вытирала палец о юбку.

Это сработало.

– Не то чтобы от этого был толк, – продолжила она, махнув рукой в сторону темной лестницы. – Полиция там уже хорошенько покопалась.

– О нет! – воскликнула я. – Фели просто умрет.

Произнося эти слова, я почувствовала что-то странное.

Никто ведь просто не умирает.

Например, мистер Колликут встретил свою смерть в руках парочки убийц – теперь я в этом уверена, и его в противогазе протащили (или противогаз надели позже?) по церковному кладбищу к исхоженной могиле Кассандры Коттлстоун, потом по влажному земляному туннелю и затем бросили в склепе давно умершего святого.

Ничего простого в этом нет.

– Перевернули все вверх тормашками, инспектор Хьюитт и его люди. И даже не потрудились навести порядок. Вся комната была в таком состоянии…

– Просто кошмар, – ввернула я.

– Ты читаешь мои мысли, – сказала она. – Просто кошмар.

Я предоставила нам возможность помолчать пару минут, чтобы мы ощутили связь как сестры по несчастью.

– Надеюсь, теперь вам лучше, – заговорила я. – Мисс Танти сказала мне, что вы просто святая, что регулярно отвозите ее к врачу. У вас такое большое сердце, мисс Баттл.

– Да. Раз уж ты так говоришь, то, полагаю, так и есть.

Никто, даже святой Франциск Сальский,[44] последним словом которого было «Смирение», не мог бы отклонить комплимент вроде этого.

– В тот день я маялась мигренью, – продолжила она без всяких поощрений. – Мне ужасно не хотелось ее подводить, но Флорри, моя племянница, предложила отвезти ее, поскольку она должна была приступить к работе только после полудня.

«Нет, Флорри, – сказал ей Криспин, то есть мистер Колликут. – Мне все равно надо поговорить с этой женщиной. Ты заслуживаешь полдня отдыха, а я вернусь задолго до полудня».

– С этой женщиной? – переспросила я. – Он всегда называл мисс Танти «этой женщиной».

Глаза миссис Баттл обежали комнату и сосредоточились на мне.

– Нет, – ответила она, – не всегда.

Я задумалась, не это ли «довольно странное замечание» имел в виду викарий?

– Бог мой, должно быть, это такое беспокойство для вас и Флоренс, ваша машина пропала. Вместе с мистером Колликутом, конечно же.

– Машина никуда не девалась, – сказала она. – Он так и не сел в нее. Во всяком случае, далеко не уехал. Флорри нашла ее припаркованной перед церковью.

– Уфф, – сказала я скучающим голосом.

И вздохнула.

– Письма… – добавила я почти извиняющимся тоном.

Она махнула рукой в сторону лестницы.

– Первая дверь налево, – сказала она. – Наверху.

Я поймала себя на том, что медленно крадусь по лестнице, как будто мне дают очки за тишину, пусть даже четвертая и седьмая ступеньки жутко скрипят. Первая дверь слева оказалась настолько маленькой и располагалась так близко к лестнице, что я чуть не пропустила ее.

Я повернула фарфоровую ручку и вошла в спальню мистера Колликута.

Полагаю, я ожидала увидеть что-то просторное. Меня, привыкшую к спальням Букшоу размером со стадион, это крошечное пространство под скосами крыши шокировало. Такое впечатление, будто несколько футов чердака пришлось превратить в еще одну спальню, а потом никто не позаботился вернуть все в прежний вид. Довольно своеобразная комната.

И что за комната!

Она чуть не лопалась от изобилия органных труб. Словно крысы в «Гамельнском крысолове», они были повсюду: огромные трубы, маленькие трубы, тонкие трубы, толстые трубы, коричневые трубы, черные трубы, серые трубы, желтовато-коричневые трубы, серьезные старые работяги, веселые юные шалуны, отцы, матери, дяди – лабиринт из труб и цилиндров. Подставки с клапанами, будто говяжьи ребра в окне лавки мясника, и на каждом на диске из слоновой кости выгравировано название: труба, гемсхорн, скрипка, флейта, рорфлёте, бурдон и другие. В угол под покатым потолком втиснулась жалкая крошечная кроватка, аккуратно застеленная.

На один внезапный головокружительный миг мне показалось, будто я снова внутри органа Святого Танкреда, в том месте, где убили мистера Колликута.

Деревянная виндлада, поставленная вертикально, служила столом, и на ней лежала неопрятная кипа бумаг. Я забралась на что-то, по-видимому, долженствующее быть диапазоном, и подняла верхний лист, исписанный мелким муравьиным почерком – Даффи назвала бы его «минускулом».

Там говорилось: «Находка органа Ренатуса Харриса[45] 1687 года в Браксхэмпстеде и отчет о его реставрации». Эти слова были дважды подчеркнуты красными чернилами, а под ними было написано: «Криспин Савой Колликут, бакалавр музыкального искусства, член Королевского колледжа органистов».

Под этими словами черной ручкой и другой рукой было приписано одно слово: «Покойный».

 

 

Кто мог это сделать?

Черное слово, должно быть, добавилось в последние несколько дней, когда обнаружили тело мистера Колликута.

Если только кто-то не написал его раньше как предостережение.

Видел ли его инспектор Хьюитт? Наверняка. Но если да, почему он не забрал бумагу с собой как улику?

Я быстро пролистала стопку бумаг. Кажется, здесь примерно страниц пятьсот. Да, точно – они пронумерованы. Пятьсот тринадцать листов, каждый из которых исписан микроскопическим почерком мистера Колликута. Должно быть, он работал над этим трудом с тех пор, как был еще школьником в коротких штанишках.

Несмотря на убористый почерк, на полях почти каждой страницы были втиснуты тысячи замечаний и исправлений, и от каждого шла тонкая линия, соединяющая его с тем местом в тексте, к которому оно относилось, «неисправность» заменялась на «расстройство», «устройство» на «приспособление» и тому подобное.

Очень прямолинейно.

Это те самые замечания, которые друг Адама Поул именовал заметками на полях? Вероятно, нет. Заметки на полях – это информация о повседневной жизни, а эти каракули – правки мистером Колликутом собственной рукописи.

По крайней мере, так я думала, пока не наткнулась на слово adamas.

Сначала я подумала, что речь идет об Адаме. Мистер Колликут сделал заметку в своей книге об Адаме Сауэрби? «Adamas» – это обозначение для «Адам Сауэрби»?

Но нет, этого не может быть. Второе имя Адама – Традескант. Я видела это на его визитной карточке.

И тут до меня дошло, да так, что мне показалось, будто меня стукнули палкой по черепу.

Adamas – это же латинское слово, обозначающее «бриллиант». Так сказал Адам!

Это слово было обведено кружком и связано линией-стрелкой со списком различных регистров, которые когда-то были частью старинного органа в Браксхэмпстеде. Он хотел вписать это слово между «гемсхорном» и «скрипкой».

– Ты еще не нашла?

Голос миссис Баттл и ее тяжелые шаги по скрипучей лестнице.

Я подскочила к двери и высунула голову в коридор.

– Я уже иду, миссис Баттл, – окликнула ее я и услышала, как ее шаги замерли. Должно быть, ей тяжело подниматься по ступенькам и она не хочет делать это без необходимости.

– Можно ли мне воспользоваться туалетом, пока я тут? – прокричала я с неожиданной назойливостью. – Боюсь, я…

Я не уточнила, но нужды в этом не было. Человеческое воображение способно на все, когда ему позволяют самостоятельно заполнить пробелы.

Я отчаянно взмолилась, чтобы наверху была уборная. Она должна быть, это же пансион.

– В конце коридора, – проворчала она, и ее шаги двинулись обратно.

Я вернулась к изучению пожитков мистера Колликута. Для такой переполненной комнаты их было на удивление мало, если не считать свалки из органных труб.

Горы книг по музыке, метроном, камертон-дудка, бюст Иоганна Себастьяна Баха – родившегося и умершего в те же годы, что Кассандра Коттлстоун, припомнила я с дрожью удовольствия.

На боковом столике в стакане стояла зубная щетка, рядом – баночка с зубным порошком. Пилка для ногтей и щипчики были идеально выровнены параллельно друг другу, как и следовало ожидать. Органистам следует особенно тщательно ухаживать за руками.

Я подумала об иссохших пальцах мистера Колликута, какими я их видела в гробнице Святого Танкреда, и о его чистых ногтях на той руке, которая сжимала осколки стекла.

Он был уже мертв, когда его волокли по туннелю. Он не цеплялся за землю кладбища.

Я встала на колени и заглянула под кровать. Слишком темно, чтобы что-нибудь увидеть. Я прижалась щекой к половицам, подалась вперед и просунула руку так далеко под кровать, как только смогла. Мои пальцы коснулись чего-то – почувствовали – схватили – и медленно потащили это поближе.

Это оказалась плоская коробочка из-под сигарет. «Плейерс Нейви Кат». Сто сигарет.

Наверняка полиция ее видела. Но если да, зачем они засунули ее обратно под кровать?

Может, они только увидели, но не трогали – положились скорее на глаза, чем на пальцы. Крупный полицейский сержант не так привычен, как я, ползать на животе под кроватями. Тонкую жестяную коробочку легко не заметить в темном углу.

Я встала на колени и села на пятки. Судя по весу, коробочка не совсем пустая.

Я потянула за застежку, и крышка отскочила.

Что-то выпорхнуло мне на колени.

Банкноты! С полдюжины банкнот по сто фунтов каждая!

Шестьсот фунтов! Больше денег, чем я когда-либо видела в своей жизни! Должна признаться, что в моей голове пронеслось большое количество идей, когда банкноты вывалились мне на колени, но поскольку каждая из них подразумевала кражу, я сразу же подавила свои побуждения.

Банкноты были сложены вдвое и вложены в конверт, который выскочил, как чертик из табакерки, когда я открыла крышку.

Шестьсот фунтов!

Неплохо для мистера Колликута, бедного, как церковная мышь, – и это деревенский органист, который еле сводил концы с концами на пятьдесят фунтов в год.

Я перебрала банкноты по очереди и уже собиралась вернуть их в коробочку, когда заметила на конверте что-то странное. Клапан был оторван, оставив неровный край.

– Ты уже закончила?

Опять миссис Баттл. На этот раз нетерпеливо.

– Да, уже иду, – отозвалась я. – Сейчас спущусь.

Я сложила банкноты и засунула их обратно в жестяную коробочку. Снова улегшись на живот, я вернула ее в дальний угол за ножку кровати.

Я прикарманила конверт и двинулась к выходу.

Тихо прокралась на цыпочках в конец коридора, вошла в туалет, дернула за цепочку и спустила воду… подождала… еще раз спустила воду… и еще раз. Потом захлопнула дверь и неторопливо спустилась по ступенькам, пытаясь принять благодарный вид.

– Ну? – спросила мисс Баттл, уперев руки в бока.

Я угрюмо покачала головой.

– Ничего, – ответила я. – Фели будет опустошена. Пожалуйста, обещайте, что вы сохраните все в тайне.

Миссис Баттл долго на меня смотрела и затем неожиданно смягчилась. По ее лицу скользнуло подобие улыбки.

– Веришь или нет, когда-то я тоже была молода, – сказала она. – Я не обмолвлюсь ни словом.

– О, благодарю вас! – сказала я и добавила: – Кстати, ваша племянница дома? Я бы хотела лично поблагодарить ее за великую доброту к мисс Танти. Я знаю, моя сестра высоко ее ценит, то, что она делает для хора и прочее. Мисс Танти такое сокровище, правда?

– Флоренс работает, – ответила миссис Баттл, распахивая передо мной дверь. – Я передам ей твои слова.

– О да, – произнесла я, лихорадочно пытаясь выцарапать еще хоть какой-то обрывок информации. – Она же домработница у Фостеров, да?

Это был выстрел наугад.

– Домработница? – фыркнула она. – Отнюдь. Флоренс – личный секретарь члена городского магистрата Ридли-Смита.

 

Домой, домой, трампампам! Если бы не «Глэдис», у меня бы давно уже ноги отвалились.

В лаборатории я взяла фонарик из ящика и отправилась в темную комнату, устроенную дядюшкой Таром в углу.

Светонепроницаемая. Темно, как в могиле.

Я включила фонарик и вытащила из кармана конверт.

В комнате мистера Колликута мои пальцы нащупали на поверхности бумаги какую-то неровность. Зачем, подумала я, кому-то отрывать клапан от конверта, в котором держат деньги? Ответ казался очевидным: чтобы избавиться от того, что на нем написано.

Я положила конверт лицом вверх на рабочий столик и рядом с ним фонарь. Кусочек картона сфокусировал луч света.

Теперь тонкий длинный узкий луч света освещал бумагу под очень низким углом – с правой стороны. Теперь любые неровности будут заметны.

Я взяла увеличительную линзу и наклонилась поближе.

Вуаля! – как сказала бы Даффи.

Бумага была старой, высокого качества – сорт, использовавшийся перед войной для личной корреспонденции. Вовсе не дешевый тонкий блестящий хлам, в котором кредиторы отца присылают регулярные счета.

На недостающем клапане был вытиснен герб или монограмма, и длительное пребывание под давлением, или в коробке, перенесло это изображение на пустую лицевую часть конверта.

Едва заметная, очень слабая, но тем не менее в косом луче света эта монограмма поддавалась расшифровке.

 

КРС

 

Кто-то Ридли-Смит.

Ридли-Смит – записала я в дневник. Ридли-Смит – отец, не сын. Как его зовут?

Член городского магистрата Ридли-Смит, канцлер Ридли-Смит, дал лично или прислал шестьсот фунтов в банкнотах мистеру Колликуту, который говорил всей деревне, что он слишком беден, чтобы отдавать свои носовые платки и стихари в прачечную.

Уж слишком большое совпадение, что племянница миссис Баттл Флоренс работает на Ридли-Смита, – записала я. Может быть, она неумышленно в этом тоже замешана.

А может, и все они.

С какой стати, задумалась я, член городского магистрата Его величества, канцлер Церкви Англии, дал деревенскому органисту такую огромную сумму денег? Только для того, чтобы тот спрятал ее под кроватью? Для чего бы эти деньги ни предназначались, почему мистер Колликут не поместил их на безопасное хранение в банк?

Ответ казался очевидным.

Кое-кому тайно платили за то, чтобы он кое-что сделал.

Но что?

Я уже собиралась занести в дневник свои подозрения, когда раздался легкий стук в дверь. Это был Доггер.

– Мистер Адам Сауэрби желает вас видеть, мисс Флавия. Проводить его сюда?

– Спасибо, Доггер. Конечно, – ответила я, стараясь сдержать волнение, пока дверь не закроется. Адам Традескант Сауэрби, магистр искусств, член Королевского садоводческого общества и пр., наносит официальный визит мисс Флавии де Люс! Подумать только!

Я закрыла дневник и убрала его в ящик стола, потом побежала в темную комнату, чтобы спрятать фонарь и конверт.

Мне едва хватило времени, чтобы вернуться к окну, взять мензурку с цветной жидкостью и поднести ее к свету – на самом деле это был чай, – когда дверь открылась, и Доггер провозгласил:

– Мистер Сауэрби, мисс Флавия.

Я медленно сосчитала до семи, затем обернулась.

– Входите, – пригласила я. – Как мило снова вас видеть.

Адам присвистнул, осматривая мою лабораторию.

– Господи боже мой, – сказал он. – Я, разумеется, слышал о твоем знаменитом химическом кабинете, но я понятия не имел…

– Мало кто имеет, – ответила я. – Стараюсь сохранять его приватным, насколько возможно.

– Тогда мне оказана великая честь.

– Именно, – сказала я.

Нет смысла изображать притворную скромность, когда обладаешь сокровищем.

Он приблизился к микроскопу.

– Эрнст Ляйтц, ей-богу, – сказал он. – Еще и бинокулярный. Очень мило. Просто очень мило.

Я изящно кивнула и придержала язык за зубами. Погодим и поглядим, подумала я, что нам кошка на хвосте принесла.

– Я видел тебя в церкви, – продолжил он. – Довольно находчиво – то, как ты спасла викария от травивших его репортеров.

– Вы там были? – удивилась я.

– Рыскал среди кладбищенского антаблемента,[46] – сказал Адам. Потом, увидев выражение моего лица, быстро пояснил: – Прятался за надгробием, имею в виду. Ты была великолепна.

Я слегка покраснела. Второй раз мне говорят, что я великолепна, – сначала Фели, теперь Адам Сауэрби.

Я не привыкла к столь неожиданным похвалам. Не знаю, что сказать.

– Думаю, тебе интересно, зачем я пришел, – сказал Адам, спасая ситуацию.

– Да, – ответила я, хотя на самом деле это была неправда.

– Первая причина…

Он извлек из кармана пробирку, в которой было что-то свернуто.

– Абракадабра, – сказал он, протягивая ее мне.

Я сразу же узнала содержимое.

– Моя ленточка для волос! – сказала я.

– В пятнах и всем таком, – подтвердил Адам.

– Где вы ее нашли?

– Там, где ты уронила. На крыльце церкви.

Я не склонна богохульствовать, но сейчас я была опасно близка к этому.

– Спасибо, – выдавила я, откладывая пробирку в сторону. – Я проведу анализы позже.

– Почему бы не сделать это прямо сейчас, чтобы я посмотрел?

У меня был соблазн отказаться, но мысль о славе меня победила. Химия – столь одинокое занятие, что в величайшие моменты никогда нет зрителей.

– Ладно, – согласилась я без дальнейших уговоров.

Я отлила немного дистиллированной воды в чистую мензурку, потом осторожно дюйм за дюймом извлекла ленточку из стеклянной пробирки, в которой ее принес Адам.







Дата добавления: 2015-08-30; просмотров: 76. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.015 сек.) русская версия | украинская версия