Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Отцы и деды




Официальное отношение к детству в советской идеологии, как представля­ется, теснейшим образом связано с советской концепцией времени и исто­рического развития, о которой уже упоминалось выше. Основная идея -любые жертвы в настоящем ради счастливого и прекрасного будущего. Эта установка на будущее характерна и для обыденной, и для научно-философской картины мира. Культ будущего в целом свойственен любым линейным представлениям об историческом времени как прогрессе. Эта концепция была в полной мере усвоена советским массовым сознанием благодаря распространению марксизма с его картиной революционного развития истории по пути все более и более совершенных общественно-экономических формаций.

Простонародная, во многом мистическая, вера в лучшее будущее отме­чена во многих фольклорных формах. Она выражается и в вере в доброго царя, и в надежде на улучшение жизни, которое ожидают от властей -своеобразный аналог мужицкого рая на земле, страны Муравии, Беловодья (мы будем иметь возможность более подробно рассмотреть подобные уто­пии повседневного сознания при анализе „наивного" текста, см. главу 2). Однако повседневный народный утопизм находит дополнительный источ­ник вдохновения, перекликаясь и с официальной научно-методологичес­кой установкой; научный коммунизм был учением о социалистической формации как качественной вершине общественного развития, т. е. о со­циализме как общечеловеческой, научно обоснованной и политически оформленной стране Муравии.

Кроме того, советская социально-историческая доктрина была социо-биологична. Метафорика социального дарвинизма, для которого социаль­ные сообщества выступают как аналоги биологических организмов, а ис­торическое развитие есть борьба за существование и выживание сильней­ших, порождает и распространенные в советском политическом языке ме­тафоры здоровья и молодости по отношению к „позитивным" явлениям советского быта и метафоры болезни, нездоровья и пр. по отношению к

буржуазному обществу и буржуазным предрассудкам в среде советских людей.62

Все это вместе взятое породило идею „заботы о будущем", сконструи­ровало идеологию и образность советского детства. В популярной форме эти идеи детства как здорового будущего формулировались следующим образом: дети - цветы жизни, дети - наше будущее, дети - единственный привилегированный класс, дети будут жить при коммунизме. Таким обра­зом, детство несло на себе высокую идеологическую ответственность за будущее страны. Счастливый, здоровый ребенок - гарантия правильности сделанного народом исторического выбора, залог успеха всего проекта модернизации. Если наши усилия в построение рая считать вкладом, то здоровый ребенок - это процент с капитала. Образ здорового ребенка не только идеологическая икона, но и призыв делать вклады. Иными словами, призывая к вкладу, система обещает небольшой доход в форме молодильного яблока: здоровый ребенок гарантирует относительное бессмертие. Партия и правительство проявляют особую / неустанную заботу (о мате­ринстве) и детстве, за что не только родители, но и дети неустанно же бла­годарят (спасибо товарищу Сталину / родной Коммунистической партии за наше счастливое / золотое детство).

Символическая среда, в которой воспитывается такое здоровое, истори­чески-правильное детство - это среда „тотально-родного": от родной при­роды до родного языка и родной истории. „Родные дискурсы" - это инст­рументы педагогического воздействия и одновременно цель собственно воспитания как такового. Искусственно созданная идеологическая телес­ность „родного" призвана вытеснить нездоровые интересы и наклонности, которые порождаются живым телом, его сексуальными потребностями, потребностями в питании и выделении. Все последнее - т. е. внеидеологическое, инстинктивное, биологически необходимое - и есть нездоровое, а интерес к этим функциям - область того самого нездорового интереса, ко­торый советская педагогика призвана искоренять в детских душах. Иско­ренять именно путем прививки правильных „идеологически родных" ие­рархий. С помощью „родных дискурсов" советскому ребенку придавали коллективное тело, тот общественно-значимый символический опыт „род­ного", который никак не совпадал с реальным переживанием семейной любви и близости, а стремился подавить это реальное переживание и под­чинить его идеологической конструкции „родных" иерархий. Такое идео­логически сконструированное коллективное тело советского ребенка включало в себя и родную страну, и родную партию, и родного товарища Леонида Ильича Брежнева (вспомним жанр стихотворных приветствий пионеров и школьников очередным партийным съездам).

Причудливым образом патриархально-семейная риторика старших братьев, отцов и дедов с ее чрезвычайно широкими границами „родного (тела)" становится репрезентантом сугубо анти-традиционных методов коллективного воспитания подрастающего поколения - детские сады и школы, летние пионерские лагеря, сведение до минимума того физическо­го времени, что ребенок мог проводить в кругу семьи, замена ценностей семьи ценностями коллектива. В первые годы советской власти коллек­тивное воспитание призвано было целиком заменить собой семью, которая рассматривалась как отживающий общественный институт. Верность ком­мунистическому режиму, революционная идейность торжествовала над крепостью семейной связи. Эта идеологема нашла свое воплощение в об­разе Павлика Морозова - юного пионера-героя, который донес на свою семью за укрывательство хлеба от продразверстки (по другой версии - за содействие ссыльным кулакам), подвел семью под трибунал, был зверски убит за это родственниками и впоследствии канонизирован советской про­пагандой. Об этом образе юного героя будет несколько подробнее сказано ниже.

В сталинской и послесталинской пропаганде отрицание семьи уже не проводилось в такой резкой форме, семья стала рассматриваться как ячей­ка общества и была подчинена интересам коммунистического воспитания. Тем не менее, в дискурсе коллективного воспитания с его ценностями „родного" Советская власть выступала как антагонист и заменитель реаль­ной семьи. Помимо продолжения тела в форме родной природы, истории и т. д., советская семейная метафора „пристраивала" к этим отношениям между детьми и Родиной-матерью также и дедушку Ленина, и героических дедов и отцов (поколение большевиков гражданской войны и коммунистов Отечественной, соответственно), и старших братьев - комсомол. Этот идеологический ход „восоздания" символической семьи подсказывает нам, что режим исходил из парадоксальной пресуппозиции, что каждый совет­ский ребенок, даже если у него есть мама и папа, по существу сирота и нуждается в благодеянии со стороны Родины, которая предоставляет ре­бенку и семейную традицию в прошлом (идеологически симулированных отцов, дедов), и золотое детство в настоящем, и суррогат членов семьи (старших братьев и пр.).

Любопытно, что относительно благополучный, сытый и здоровый ребе­нок периода развитого социализма является объектом коллективного тру­дового воспитания в школе и, таким образом, становился дериватом от образа оборванного, голодного, вшивого послереволюционного беспри­зорника-сироты. Ведь доктрина коммунистического воспитания и в самые сытые годы советской власти опиралась на теорию трудового воспитания A.C. Макаренко с его полувоенными-полутюремными трудовыми коло-

ниями, созданными специально для перевоспитания и обучения классово чуждых криминализированных беспризорных подростков.

Еще раз укажем на маскулинистскую традицию в этой мифологии: многомилионная семья Родины-Матери, как оказывается, состояла из одних мужчин (дедушка Ленин, отец народов Сталин, старшие братья, отцы и деды). Например, в советской мифологии „патроном" беспризорников ока­зывается Феликс Дзержинский, председатель ВЧК, в ведомство которой входила борьба с беспризорностью. В советской педагогике, в соответст­вии с викторианскими установками сталинской морали, сексуальный и воспроизводственный аспекты семейных отношений ни в коем случае не „выпячивались", а вместе с этим притушевывался и двуполый характер обычной семьи. Поэтому та метафорическая семья, в которой росло и раз­вивалось советское детство, получалась однополой, причем мужской - де­душка, отцы, деды, братья.

В этом „мужском уклоне" Родины-семьи прослеживается и важный элемент патриархальной культуры - принцип наследования по мужской линии (ср. одно из значений однокоренных Отчизне и Отечеству слов отчина, вотчина — обозначений родных усадеб, наследственных земель­ных угодий, передававшихся по мужской линии; ср. также вышедший из обихода фразеологизм судить по отчине и дедине, т. е. по традициям пат­риархального рода). Мы уже сталкивались с параллелью между Родиной как идеологическим достоянием и частной собственностью, когда обсуж­дали проблему изгнанничества, параллелью между практикой конфиска­ции личного состояния и ощущением утраты Родины в изгнании. Подобно патриархальной вотчине, Родина как идейное достояние наследуется от деда к отцу, от отца к сыну.

Итак, Родина и ее атрибуты - это симулированная реальность семейного окружения и семейных ценностей в идеологическом воспитании подрас­тающего поколения. Такая виртуальная, идеологически конструированная „семья" составляет метафорическое основание, на котором покоятся цен­ности счастливого детства.

„То березка, то рябина"

Второй стратегией метафоризации является уже обсуждавшийся выше мо­тив Родины как Пути. Элементы этой метафоры также буквально воплоти­лись в риторике коммунистического воспитания. Это марш, поход, органи­зованное шествие по намеченному маршруту к намеченной цели. В пио­нерской риторике 70-х этой метафоре была придана законченная идеоло­гическая форма. Общественная работа и учеба (настойчиво овладевать

знаниями) представлялись как символическое следование по семи маршру­там (примечательна в этом контексте магическая цифра „семь"). Учеба именовалась походом за знаниями. Патриотическое воспитание и краеве­дение представлялись как работа красных следопытов, следование по пу­ти / маршрутами боевой славы. В это направление пионерской работы вхо­дили и физические, реальные походы и экскурсии по местам боевой славы. В форме похода мыслилось и изучение родной природы (походы на лоно природы как часть Bildung, юннаты, юные натуралисты - советские пред­течи „зеленого" движения), и оздоровительные мероприятия. В конце года подводились итоги пионерского марша, выделялись и награждались побе­дители.63

Связь патриотического воспитания с родной природой имеет особое значение, поскольку именно в природе наблюдается то самое (натураль­ное) цветение, которое метафорически репрезентирует идеологическую догму о расцвете социалистического общества. Путешествие (поход, во­обще передвижение) в таком „контексте цветения" - важная составная часть „символического маршрута". Такой маршрут организованного мас­сового похода по „просторам Родины чудесной" не имеет никакого отно­шения к странствию изгоя-одиночки-изменника-изгнанника. В классиче­ской пионерской песне эти идеологические связки получают канониче­скую аллегорическую форму:

То березка, то рябина, // Куст ракиты над рекой.   'родная природа'  
Край родной, навек любимый,   'родной' > 'любимый'  
Где найдешь еще такой?   'уникальный ландшафт' > 'уникальное сообще­ство'  
Солнцем залиты долины,   тема идеологического света; 'солнечный свет и солнце коммунизма'  
И, куда ни кинешь взгляд,   бесконечность пространства  
Край родной, навек любимый // Весь цветет, как вешний сад   метафора цветения; сад как аллегория изобилия, весна как аллегория исторической молодости по сравнению с „осенним" загниванием и „пред­зимним" закатом капиталистического общества; ср. в хрестоматийном стихотворении Маяков­ского, где эпический герой поет „мое Отечество, республику мою" как „весну человечества"  
От морей до гор высоких   'просторы Родины', аллегория ее величия  
Посреди родных широт // Все бегут, бегут дороги   'дорога как путь к коммунизму', не странствие, но организованное шествие  
И зовут они вперед.   движение может быть только „вперед", не назад и не окольным путем. Метафора пути вперед, 'прямого пути как исторического прогресса'; ср. клише наша Родина следует прямым путем ко все новым и новым свершениям  

Риторика пионерского марша и практика экскурсий и туристических похо­дов имеют давнюю советскую традицию, которая восходит к деятельности Общества пролетарского туризма и экскурсий в 20е-40-е гг.64 В 70-е гг. комсомольские идеологи чрезвычайно увлекались революционной роман­тикой ранних лет и охотно облекали свои политические инициативы в об­разы „комиссаров в пыльных шлемах". Однако, как мы показали в упомя­нутой выше работе, туристический поход не был изобретением коммуни­стической пропаганды и нес в себе отчетливые признаки странствия как сюжета иных культурных эпох. В частности, пионерский поход безоши­бочно выводит на ассоциацию с крестовым походом детей, коннотативным дериватом которого его можно считать. Между этими двумя сюжета­ми много перекличек: и чистота веры в невинной детской душе, и органи­заторская деятельность „старших товарищей", вожатых (монахи, органи­зовавшие крестовые походы детей, как известно, вдохновили детей на по­ход, а затем продали часть их в рабство), паломничество к аналогу Гроба Господня - мавзолею или музею Ленина, поездки в Ленинград - колыбель революции, который ассоциируется в этой риторике с Вифлеемской пеще­рой и так далее.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-09-18; просмотров: 260. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.019 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7