А. Первый контакт

Первой стадией в моей работе с семьей является телефонный звонок. Например, мать звонит и говорит: «Я хотела бы, чтобы вы посмотрели моего сына», или: «Мой муж в тяжелой депрессии». Я отвечаю: «Хорошо, почему бы вам не привести его? А как велика ваша семья?» И независимо от ответа: «Почему бы вам не прийти всем вместе?» Ее протест (несогласие) может заставить меня отступить и согласиться видеть только мать и отца или мать и детей на первом интервью, но я стараюсь сделать совершенно понятным, даже по телефону, что мне необходимо видеть всю семью и что я просто иду им навстречу, не настаивая, чтобы все пришли в первый раз. Если раньше семья уже имела опыт психотерапии, семейной или индивидуальной, или психотерапии пары, я буду очень настаивать, чтобы все присутствовали и в самый первый раз, и могу отказать в интервью, если они придут не все и кто-либо будет отсутствовать, отправив их домой подумать: действительно ли все они нуждаются в помощи, или только часть из них, а часть будет сопротивляться любому изменению?

Семейная психотерапия — это отчаянный процесс, и я не хочу иметь «забастовщиков» с самого начала. Мне нужно добиться полной ясности и показать, что я не заинтересован в начале психотерапии, если не все на моей стороне.

Мое первое интервью направлено на определение «целого». В той мере, в какой к семье применима общая теория систем, я использую некоторые ее принципы. Обычно я формулирую вопрос широко: «Что с вашей семьей?», обращаясь сначала к отцу, а затем последовательно ко всем членам семьи, включая младших детей, стараясь, чтобы они могли отвечать со многих различных точек зрения.

Именно так обычно поступают К. Витикер, С. Минухин, К. Хааланд, А. Куклин, Д. Г. Барнс и др., имея в виду, что в западном мире отец в семье главный. Однако их же опыт показывает, что главными в семье бывают и жены, и другие родственники. Мы в своей практике стараемся определить «заявителя проблемы» и строим отношения с семьей через него.

Я начинаю с отца, потому что он дальше всех стоит от семьи и потому что именно он бывает в наибольшей степени склонен увести семью от лечения, если у него не получается какого-то контакта с психотерапевтом на ранних фазах. Я стараюсь обезоружить «козла отпущения» сообщением, что уже знаю, что он в депрессии или что его поведение делинквентно, и предлагаю выяснить остальные проблемы в семье. Обычно мои первоначальные попытки обнаружить семейную патологию отвергаются, и я усиливаю давление, когда обращаюсь к следующему члену семьи с требованием оказать мне помощь в создании целостной картины. Я следую той же модели, что и Вирджиния Сатир, стараясь разделить поколения — говорю родителям, что их жизнь до появления детей важна для меня, и прошу их рассказать мне о том, как они познакомились, о процессе ухаживания. Недавно я пользовался способом знакомого психотерапевта, который предлагал бабушкам и дедушкам и всем, кто не мог присутствовать, прислать записи их рассказов о семье и об их собственной жизни. Я стремлюсь обнаружить подгруппы внутри семьи. Например, кто успокаивает мать, когда она плачет? Кто оказывается на стороне отца, когда отец и мать вступают в борьбу? Кто улаживает ссоры между братьями и сестрами, между матерью и ее старшей дочерью? Что случится, если все мужчины семьи нападут на всех женщин? Еще я стараюсь описывать болезни членов семьи — их простуды, температуру, плохой сон — как результат их пребывания в роли семейного «козла отпущения».

Кроме того, я стараюсь во время первого интервью наметить процесс дальнейшей семейной психотерапии. Я говорю о боли, связанной с борьбой, о моем продуманном намерении создать беспорядок, о моем восхищении перед сумасшествием, о том, что я верю в команду психотерапевтов и в то, что у нас достаточно силы, чтобы сдвинуть семью, и о моем далеко идущем намерении создать внутри семьи психотерапевтическое общество, поскольку мы не всегда будем вместе.