ЖАК РАНСЬЕР. разоблачающего на страницах «Лекций по эстетике» произвольность фантазии Жан-Поля или Тика и ее конечную солидарность с филистерством буржуазной жизни
ЭСТЕТИЧЕСКОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ 69 во-первых, заключение «Воспитания чувств», воспоминание о том неудачном посещении борделя у Турчанки, которое после крушения идеалистических надежд и рассудочных амбиций остается для Фредерика и Делорье лучшим из всего, что с ними произошло. Это и несомненно куда более значимый финал «Доктора Паскаля» Золя, в свою очередь представляющего собой заключение и мораль всего цикла о Ругон-Маккарах. Мораль сия по меньшей мере весьма своеобразна, поскольку «Доктор Паскаль» рассказывает о кровосмесительной любви старого доктора, являющегося также историографом семьи, к своей племяннице Клотильде. В конце книги, уже после смерти Паскаля, Клотильда, сидя в рабочем кабинете, превращенном в детскую, кормит грудью дитя, и этот плод инцеста, не ведая ни о каких культурных табу, поднимает свой крохотный кулачок — не к какому-то лучезарному будущему, а просто подчиняясь слепой и неприкрашенной жизни, утверждающей свое продолжение. Это торжество жизни, утверждаемое заурядным и даже сулящим обновление инцестом, в общем и целом — «серьезная» и скандальная версия легкомысленной фантазии Йенсена. И сия мораль представляет то, что Фрейд отвергает, — «дурной» инцест, дурной не потому, что оскорбляет мораль, а потому, что отрывает инцестуозную данность от всякой добротной интриги, связан-
|
разоблачающего на страницах «Лекций по эстетике» произвольность фантазии Жан-Поля или Тика и ее конечную солидарность с филистерством буржуазной жизни. В обоих случаях разоблачению у фантастов подвергается особого рода использование остроумия, романтического Witz. Но в рамках этой близости, по сути дела, происходит переворот. Гегель противопоставляет субъективному легкомыслию Witz субстанциальную реальность остроумия. Фрейд упрекает писателя-фантазера в том, что тот недооценивает субстанциальность игр Witz. Гегель прежде всего старается отвести пустую фигуру «свободной» субъективности, сведенной к своему раз за разом повторяющемуся самоутверждению. Фрейд, столкнувшись с новым развитием эстетического бессознательного, в первую очередь ставит под сомнение определенное представление об объективности, находящее свое краткое выражение в представлении о «мудрости жизни». У хохотушки Зои Бертганг и «фантазера» Вильгельма Йенсена эта мудрость приобретает довольно безобидные черты. Но отнюдь не так обстоит дело с другими «лечениями», с другими «окончаниями сновидений», иллюстрируемыми литературной «терапией» заканчивающегося девятнадцатого века. Здесь уместно вспомнить о двух образцовых вымышленных историях, одна — сочиненная сыном врача, другая — с врачом в качестве героя. Это,
