Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Локк Д. Избранные философские произведения. М., 1960. Т. 1. С. 395—396.




Рационалистичность после Декарта стала культурно-норматив­ной формой мышления, определившей развитие цивилизации на весь последующий период. Буквально все основные операции мышления трансформировались. Возникли новые способности как следствие дифференциации психики и возрастания автоно­мии индивидуальности. К примеру, для человека, способного мыслить в рационалистической парадигме, не может быть сомне­ний в истинности силлогистического вывода, даже когда речь идет о вещах, с которыми он раньше дела не имел. Это по всем статьям иная работа мысли, нежели приводившиеся выше при­меры мышления декхан патриархальной общины, описанные А.Р. Лурия. Принципиальный характер новообразований такого рода очевиден при сравнении двух парадигм мышления.

ПРИНЦИПЫ СИНКРЕТИЧЕСКОГО/ПРАЛОГИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ ПРИНЦИПЫ РАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ
Синкретическая слитость субъективно­го и объективного. Мышление в мифе-мах. Центрация мышления (неспособ­ность видеть себя со стороны, стать на другую позицию наблюдения) Разделение объекта и субъекта позна­ния, реальности и ее субъективного образа. Мышление в понятиях. Децен-трация (вариативность позиции). Инт­роспекция (развитие способности к са­монаблюдению)
Ощущение произвольной изменчиво­сти мира (по желанию богов, по воле магии) Ощущение неизменности мирового порядка (после первотолчка Божест­венного творения)
Восприимчивость к неконтролируемым сознанием мыслительным импульсам («двухпалатность» мышления, непро­извольность, интуиция) Внутренний контроль над процессами умозаключения
Партиципация объектов в плане сим­патической и контагиозной магии Ассоциация идей по сходству и смеж­ности
Трансдукция (переход от частного к частному, минуя общее) Дедукция (восхождение от общего к частному через достоверные посылки)
Предпричинность (смешение мотива и причины) Строгая причинность, каузальность (от лат. causalis — причинный)
Единство аффективности и интеллек­туальности, примат эмоционального отношения над объективными связями объектов Разграничение интеллекта и аффекта, появление критичности мышления как универсальной формы контроля над эмоциональностью и верой
Слияние индивидуального и коллек­тивного сознания, подключенность к коллективному бессознательному Дифференциация Я и индивидуально­го сознания от группового Мы и кол­лективного бессознательного

Вместе с тем, и это кардинально важно, рационалистическое мышление было результатом естественного поступательного раз­вития психики и фактически основывалось на тех же потенциях

и глубинных механизмах, что и мышление магическое. Принцип сходства/смежности, лежавший прежде в основе магических за­конов партиципации, имманентных внешнему миру, был осознан теперь как ассоциативный принцип организации субъективного опыта и внутренних образов. Мир, спаянный всеобщей соприча­стностью, оказался не менее прочно связан всеобщей причинно­стью и детерминизмом природных законов. Непосредственная достоверность чувств сменилась непосредственной достоверно­стью разума. Абсолютность Бога выступила как абсолютность ис­тины и т.д. Основные категории сознания как бы поднялись на следующую ступень.

КАТЕГОРИИ МАГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ РАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ
Мышление Партиципация свойств пред­метов: симпатическая и кон­тагиозная магия Ассоциация субъективных идей по сходству и смежно­сти
Порядок Слияние, сопричастность как основа всеобщей связи Каузальность (объективная причинность) как основа всеобщей связи
Случайность Отсутствие случайности, ар-тифициализм, преднамерен­ность Отсутствие случайности, за­кономерность
Абсолют Бог (панпсихизм, пантеизм и т.п.) Абсолютная истина

Таким образом, только пережив тотальность магической со­причастности, человек оказался способен принять безусловность логики, подчиниться необходимости причинной связи, ощутить красоту и всеобщность истины. Магическое мышление — первая и необходимая фаза развития интеллекта — изначально содержа­ла все имманентные психике глубинные механизмы, которые ста­ли разворачиваться в новые структуры и способности. Благодаря подобной инвариантности, целостности, если хотите, укомплек­тованности, не только магическое мышление, но точно так же и все последующие формы мышления образуют законченные и са­модостаточные парадигмы, способные обеспечить реальную адап­тацию индивида на соответствующем уровне. И на своем истори­ческом этапе картезианская парадигма мышления, в сущности, определила характер развития общества, его этики, эстетики и даже основных технологий.

Рационализм (от лат. ratio — разум) представлял собой уни­версальное учение, объяснявшее мир и человека в трех аспектах. Рационализм онтологический (от греч. ontos — сущее) провозгла-

шал разумность, законосообразность бытия, четкую детерми­нированность мира. Рационализм гносеологический (от греч. gnosis — познание) обосновывал способность человеческого разу­ма овладеть истиной, до конца познать мир. Рационализм эти­ческий (от греч. ethos — обычай, нрав, характер) утверждал, что разум — основа блага, и потому просвещение изменяет человека и общество к лучшему. И по всем направлениям рационализм приводил к феноменальным результатам.

Онтологическая картина этой эпохи восхищает логической ясностью, математической точностью, перспективностью фун­даментальных открытий, да просто гениальностью Декарта, Лейбница, Ньютона, Ломоносова и других гигантов науки. Тео­рия познания в этот период обогатилась учением об антиномиях И. Канта и диалектическим методом Г. Гегеля. Этика нашла высшее выражение в идее «общественного договора», которой посвящал специальный труд чуть ли не каждый крупный мысли­тель того времени: Т. Гоббс (1651), Д. Локк (1690), Ж.-Ж. Руссо (1762), Д. Дидро (1770). Согласно просветительским взглядам, «общественный договор» не есть завет Бога человеку, а общена­родное соглашение равных, свободных и независимых людей, устанавливающих разумные правовые нормы, охраняющие их жизнь, свободу и частную собственность. Цель «государства разу­ма» (выражение Ж.-Ж. Руссо) — высшее благо людей, свобода и равенство каждого.

Общественная мысль XVII — первой половины XIX в. была проникнута оптимистическим духом переустройства мира, уве­ренностью в близком торжестве разума, идеалов всеобщего ра­венства и справедливости. И это были отнюдь не отвлеченные философские мечтания. Мыслители, исследователи и писатели эпохи Просвещения были людьми дела и успеха. Они всегда, при любых обстоятельствах работали очень продуктивно, хотя просве­тительство и в те времена было предприятием рискованным и в личном плане нередко заканчивалось трагически. Виртуоз-экспе­риментатор Антуан Лавуазье (1743—1794) точными опытами до­казал закон сохранения вещества, как «бритвой Оккама» отсек теорию теплорода, сделал ряд открытий, оказавших решающее влияние на все последующее развитие химии. Ему постоянно не хватало денег на бесконечные эксперименты, уникальную по тем временам лабораторию, особо точные приборы. И чтобы самому, вне зависимости от спонсоров, финансировать свои опыты, мыс­лителю пришлось заняться «бизнесом по-средневековски» — взять в откуп сбор налогов. В 1789 г. он издал, наконец, «Началь­ный учебник химии», в котором изложил выработанную им сис­тему знаний и который на века стал настольной книгой химиков.

А в 1794 г. революционный трибунал якобинцев разом пригово­рил к смерти всю коллегию откупщиков. Антуан Лавуазье был казнен, что называется, за компанию и спустя два года признан «невинноосужденным». Это произошло с ученым, составившим славу Франции. А в России самоубийством закончилась просве­тительская деятельность А.Н. Радищева (1749—1802), чья книга «Путешествие из Петербурга в Москву» стала знаковой в русской классической литературе.

И все-таки, несмотря на личные трагедии, человек Просве­щения представлял собой тип победителя, который силой разума и упорством воли продвигался к великим открытиям и историче­ским свершениям. Характерна в этом отношении биография Бенджамина Франклина (1706—1790). Он не был потомственным интеллектуалом. Родившись в семье ремесленника, он с 17 лет начал работать в типографии. Это ему, можно сказать, повезло: он сразу оказался в центре массовых коммуникаций эпохи, и остальное стало делом самообразования. Бенджамин Франклин основал первую в Америке публичную библиотеку (1731). Этот поступок следовало бы считать типологическим. Через восемь лет он основал знаменитый впоследствии Пенсильванский универси­тет (1740). Затем организовал первое «Американское философ­ское общество» (1743). Потом на семь лет погрузился в научные изыскания. Как естествоиспытатель вошел в историю благодаря разработке унитарной теории электричества. У современников прославился изобретением громоотвода. Когда началась война с Англией, участвовал в подготовке «Декларации независимости» (1776), стал одним из авторов «Конституции США» (1787). Любо­пытная деталь: в 1789 году Бенджамин Франклин был избран иностранным почетным членом Петербургской Академии наук.

Главное в этих людях то, что они подходили к рассмотрению судеб человечества с оптимистической точки зрения. Складыва­лось общее представление о прогрессе как поступательном разви­тии от низшего к высшему не только в области науки и техники, но и в росте благосостояния, свободы, цивилизованности, даже в человеческой природе. Само название культурно-исторической эпохи: «Просвещение» — подчеркивает ее коммуникативную сущность.

Когда говорят: «Вольтер орудием насмешки погасил в Европе костры инквизиции», — вовсе не имеют в виду, что великий ост­роумец сумел пристыдить мракобесов. Суть в другом. Неотрази­мая логика и блистательная игра ума мыслителя-рационалиста стали всеобщим достоянием благодаря памфлетному стилю его творений: романов, статей, анекдотов, афоризмов... И перед ли­цом нового общественного мнения средневековые судилища ста-

ли просто невозможны. Действительность и мощь рационалисти­ческого мышления реализовывалась в процессе убеждения воз­можно более широкого круга людей в достоверности выводов и правоте требований гениев человечества. Новая парадигма мыш­ления становилась общим достоянием благодаря поразительной эффективности соответствовавшего ей особого типа текста, кото­рый вполне обоснованно можно определить как текст убеждаю­щий. Вот как описывает А.И. Герцен впечатления, вызванные «Философическим письмом» П.Я. Чаадаева (1794—1856), опубли­кованным журналом «Телескоп» в 1836 г.:

«Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре, или о том, что его не будет, — все равно надо было проснуться... "Письмо" Чаадаева потрясло всю мыслящую Рос-сию... Я раза два останавливался, чтобы отдохнуть и дать улечься мыслям и чувствам, и потом снова читал и читал... Потом я пере­читывал "Письмо" Витбергу, потом Скворцову, молодому учите­лю вятской гимназии, потом опять себе. Весьма вероятно, что то же самое происходило в разных губерниях и уездных городах, в столицах и господских домах. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец, пришел человек, который по-своему сказал что... на минуту все, даже сонные и забитые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса. Все были изумлены, большинство оскорблено, человек десять громко и горячо рукоплескали автору»6.

И с этим ничего уже нельзя было поделать. За крамольную публикацию журнал «Телескоп» был немедленно закрыт, а автор объявлен сумасшедшим. Но состояние сознания «всей мыслящей России» все равно стало иным. Развитие общественной мысли изменило свое течение, ибо человеческое сознание уже тем отли­чается от машины, что заднего хода не имеет.

В описании А.Й. Герцена (1812—1870), который сам вошел в историю отечественной журналистики как выдающийся мастер революционной пропаганды, бросается в глаза ключевая фраза: «Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец, пришел человек, который по-своему сказал что...». Здесь речь идет уже не о толпе, не о че­ловеке, вовлекаемом в пралогическую стихию коллективного бес­сознательного, а об аудитории, о людях, каждый из которых по-особенному переживает всеобщую беду, но смутные предпо­ложения которых становятся осознанными убеждениями именно под влиянием авторитетной доктрины, вызывающей самые раз-

6 Герцен А. Былое и думы. М., 1958. С. 445—446.

нообразные индивидуальные реакции — от изумления и оскорб­ленное™ до восхищения и активной поддержки. Вместе с тем видно, как люди стараются удостовериться в правоте доктрины: вдумчиво изучают, перечитывают, обсуждают с товарищами, сво­дя личные впечатления в мнение коллективное, общее, обще­ственное. Психология восприятия убеждающего текста как раз и состоит в осмыслении собственного переживания объективной жизненной ситуации под интегралом идеальной модели мироуст­ройства или программы на перспективу. Так происходит (или не происходит) подстройка жизненных планов индивида к коллек­тивному проекту (в терминологии Лифтона—Ольсона) поступате­льного развития общества, подстройка вплоть до формирования личных паттернов поведения. Это — сопоставление идеального с идеальным, можно сказать, чистая работа сознания. Но заверша­ется она становлением несгибаемых убеждений, массовыми дви­жениями, кровавыми революциями, демократическими конститу­циями и появлением все новых доктрин переустройства мира. И всякая авторитетная доктрина, выносимая на публичное обо­зрение, как бы предлагается всем и каждому в качестве «большой посылки» универсального силлогизма, под которую как «малую посылку» можно подвести собственные впечатления, чтобы соот­ветствовать общему мнению, принимаемому всеми за несомнен­ную истину. Логика убеждения превращается в логику убеждений (внутреннюю структуру мышления).

Казалось бы, процесс восприятия убеждающего текста цели­ком остается в светлом поле сознания. Но в том же описании А.И. Герцена не менее резко бросаются в глаза гиперэмоциональ­ные образы потрясенного воображения, которые характеризуют осмысление авторитетной доктрины как коллективное «АГА-переживание», представляя собой специфические психосоциаль­ные эффекты творчества-в-процессе-коммуницирования: «это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; ...весть об утре, или о том, что его не будет... <...> ...на минуту все, даже сонные и за­битые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса». Это лишний раз подтверждает, что психика не сводима к сознанию, а созна­ние не работает изолированно от психики.

Но если «АГА-переживание», согласно одной ветви психоло­гии, — это вспышка в сознании нового целостного образа, а со­гласно другой, момент перехода содержаний бессознательного че­рез порог осознания, то более всего интересно, каким образом в едином тексте соединяется аналитический подход к актуальным проблемам и архаические паттерны мышления, общения и пове­дения.

Предварительный ответ может дать структура религиозной проповеди как жанра, в котором формируются сразу две идеи: опорная,то есть излагающая богоустановленные нормы отноше­ния к миру, и рабочая,то есть рекомендующая оптимальный спо­соб действия в реальных обстоятельствах мирской жизни. Фунда­ментальная роль опорной идеи очевидна. Это — абсолютная точ­ка самооценки и универсальный критерий истины. Но откуда эта абсолютность и этот универсализм? Только из того вероучения, которое, осмыслив и упорядочив мистическую практику обще­ства, само смогло стать существенной частью ментальности наро­да. Как установил еще Дж. Фрэзер, символы и ритуалы даже бо­гословски очищенных религий несут в себе след изначальных фольклорных образов и магических обрядов7, то есть сохраняют непосредственный контакт с коллективным бессознательным, пусть даже это контакт противодействия. Получается, что опор­ная идея словно бы прокалывает препону между индивидуальным сознанием и коллективным бессознательным и умопостигаемая рабочая идея вступает в прямое соприкосновение с неизреченны­ми архетипами психики. Это импульс особого рода психической деятельности, в которой уже не сливаются, но еще достаточно жестко сопряжены логика и страсть, мысль и воля и которая объ­ективно проявляется как феномен убежденного поведения.

В религиозных убеждениях вообще чрезвычайно сильна по­веденческая компонента. «Что пользы, братья мои, если кто го­ворит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?» — задается вопросом апостол и в размышлении приходит к выводу: «Вера, если не имеет дел, мертва сама по себе», — а затем формулирует знаменитый постулат: «Вера без дел мертва есть» (Иак. 2,14—20). Но изначально — знание. «Луч­ше бы им не познать пути правды, нежели познавши возвратить­ся назад» (2 Петр. 2,21). И если знание передано, человек не мо­жет уклониться ни от осознанного выбора, ни от личной ответ­ственности за свой выбор: «Если бы Я не пришел и не говорил, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своем» (Иоан. 15,22).

Можно говорить об универсальной модели убеждающего тек­ста, по которой могут быть выстроены и религиозная проповедь, и рекламный проспект, и газетная статья, и любое другое произ­ведение творчества-в-процессе-коммуницирования. Психологиче­ский механизм убежденного поведения весьма пластичен. Он способен включать в себя не только догмы религии, но и аксио­мы науки, и утопии идеологии, и лозунги политики, и магиче-

7 См.: Фрэзер Дж. Фольклор в Ветхом завете. М., 1985.

ские обряды. В этом плане всякое мировоззренческое знание тем и сильно, что является фиксацией коллективного бессознатель­ного на том уровне и в тех формах, которые доступны человеку данного времени. И конкретная доктрина срабатывает как опор­ная идея, если сама опирается на некий непререкаемый автори­тет и открывает перспективу личного спасения и вящего торжест­ва справедливости. До тех пор, пока само Учение, значимой ча­стью которого и выступает данная конкретная доктрина, прини­мается человеком за истину. Следовательно, в рационалистиче­ской парадигме убежденное поведение получает настолько твер­дую опору, насколько фундаментальны научные открытия, и на­столько мощный накал, насколько честны демократические идеа­лы. И если научный прогресс пробуксовывает, а демократические принципы оказываются в пренебрежении, то убеждающая комму­никация теряет эффективность. Тогда пропаганда автоматически возвращается к самым грубым верованиям, хватается за эзотери­ческие теории или создает некую квазирелигию. Знаменитый афоризм Вольтера: «Если бы бога не существовало, его следовало бы выдумать» (1769), — характерен уже сам по себе, но приобре­тает роковое звучание при сопоставлении с некоторыми высказы­ваниями конца XX в.: «Труп Ленина, возложенный, словно глав­ная святыня, на алтарь коммунистической идеологии, превратил большевистское сознание в квазирелигиозное. Атеизм, по всему миру распространявшийся как социально безвредный вариант свободы совести, у коммунистов переродился в разновидность го­сударственного трупопоклонничества со своим квазибогословием в виде тотальной пропаганды и своим ритуалом в формах тоталь­ного террора»8. Но достаточный ресурс убедительности текста может быть почерпнут только в его логической структуре.

Программирующая сила опорной идеи, строго говоря, не в ней самой, а в той логической процедуре, благодаря которой она соотносится с конкретными жизненными обстоятельствами. Ведь в убеждающем тексте должна быть еще и ^абочая_идея, рекомен­дующая конкретный и практически эффективный способ дейст­вия. И эта рабочая идея должна быть доказана и, главное, доказа­на рационалистически, то есть логически осознанно: в четком сле­довании аргументированных суждений и полной ясности выво­дов. Тут не столько поиск неведомой истины, сколько объясне­ние непонятого, сверка реальности с Учением, обоснование по­ведения и потому, в конечном счете, подтверждение истинности самой опорной идеи. Чем слабее опорная идея, тем более важно логически непротиворечиво, обстоятельно, наглядно доказать

8 Зачем он нужен, этот Ленин? // Российские вести. 1997. 17 июня.

идею рабочую. Поступательное развитие рационалистической па­радигмы мышления вело к тому, что все более существенное мес­то в убеждающем тексте занимал подробный анализ реальных об­стоятельств дела. Логическая строгость рассуждений автора стала самым сильным средством воздействия на читателя. Но и на этом пути были свои ловушки.

Наука выделяет два непременных качества в любом рассуж­дении: правильность и истинность. Первое означает соответствие законам и правилам формальной логики. Второе — реальной дей­ствительности. «Рассуждение может быть правильным, — пишет крупный современный математик и логик Алонзо Черч, — не­смотря на то, что утверждения, из которых оно построено, лож­ны»9. Логическая правильность рабочей идеи может создавать ил­люзию истины и в восприятии читателя, и в замысле автора. Бо­лее того, автор может сознательно подставлять в логически пра­вильные рассуждения лукавые цифры и факты. К примеру, под деловой рубрикой «На контроле — качество молока» публикуется статья «Вот где резервы»10. Автор подает вопиющие факты разва­ла сельскохозяйственного производства: «на фермах нет ветери-нарно-санитарного порядка»; «кормят коров по одному разу и то­лько соломой»; «доярки прогуливают»; «работники молочного за­вода умело пользуются тем, что в хозяйствах не точно определя­ется жир», — как резервы (?!) повышения качества продуктов жи­вотноводства. Выстраивается логически безукоризненная цепочка суждений, что стоит только устранить эти нелепости, как молоко сразу станет намного лучше. Но чем неопровержимее доказатель­ство по форме, тем дальше мысль, по сути, уходит от истинных причин провального положения дел. И если не зацикливаться на манипулятивной пропаганде, которая, как всякая ложь, амораль­на и даже подсудна, становится ясно, что логическая стройность рассуждений — это квинтэссенция журналистского мастерства и особо коварная ловушка для лучших умов журналистики. Заворо­женный правильностью собственной мысли публицист в упор не видит, насколько противоречивы, подчас абсурдны и, наконец, антиномичны реальные проблемы и события жизни. Он уверен­но, с интеллектуальным изяществом все подводит под готовый ответ. Но это может обернуться не просто пропагандистским провалом, а глубоким творческим кризисом.

Со времен изобретения книгопечатания Иоганном Гутенбер­гом (1399—1468) восприятие убеждающего текста стало процес­сом массовым и публичным в самых существенным моментах.

9 Черч А. Введение в математическую логику. М., 1960. Т. 1. С. 15.

10 Коммуна (Воронеж). 1986. 4 мая.

Люди в большинстве получают общественно значимую информа­цию широковещательно, то есть централизованно и публично. Поэтому даже в кругу лиц доверенных и близких обсуждаются, в сущности, общественные события. Это еще не толпа, но уже аудитория, поведение которой можно в значительной степени спрогнозировать и направить. И не без оснований в потоке со­знания писателя-авангардиста Джеймса Джойса как перефраз апостольского поучения «довлеет дневи злоба его» (Матф. 6, 34) выкристаллизовался афоризм: «Довлеет дневи газета его» (1922). Но в том, что касается непосредственного окружения, житейских дел и личных интересов, человек все-таки опыту доверяет боль­ше, чем пропаганде. И если публицистические установки расхо­дятся с постоянной практикой людей, журналистские тексты их не убеждают. Тогда журналистика — сама по себе, а аудитория — сама по себе. В сущности, это коммуникативное выражение об­щего духовного кризиса: «идеология — отдельно, а люди — от­дельно». Для классного журналиста это субъективно болезненное состояние. Его профессиональное самолюбие не может терпеть, что убеждающий текст — отдельно, а убежденное поведение — отдельно, и гонится за самыми точными аргументами, самыми однозначными формулировками. Но жизнь не слушается, и луч­шие перья редакций уходят в филигранную логику, словно пра­ведники в монастырь.

В статье под характерным названием «Журналистский текст до и после 1985 года» современный исследователь подробно рас­сматривает логическую структуру корреспонденции Анатолия Аграновского «Инициатива сбоку»11, определяя систему аргумен­тации материала, поводом для создания которого послужила реальная жизненная ситуация:

«...Два ходока с Кубани отправились в Сибирь за лесом. Там действительно увидели никому не нужные, бесхозные срубленные деревья, которые к тому же еще предстояло уничтожить. Они были готовы их купить, хозяева — продать, но оказалось, не тут-то было. Никто из них не был вправе распоряжаться "госу­дарственным добром". В чем здесь Аграновский видит проблему? В положении "собаки на сене" руководители оказались не по причине своей личной вредности. Они действовали строго в соответствии с законом (разумеется, негласным), поощряющим только инициативу сверху. Но хорош ли закон, порождающий бесхозяйственность? Ведь это недопустимо, утверждает автор, чтобы, по какой бы то ни было причине, пропадало ценное сы-

ч Аграновский Л. Избранное. М., 1987. Т. 1. С. 235-251.

рье. И любая полезная инициатива: снизу ли, сбоку ли, должна иметь право на жизнь.

Какие же при этом выдвигались аргументы? Во-первых, так называемые ходоки пришли не сами по себе, а имели соответст­вующее разрешение партийных и советских органов. Во-вторых, старались не для себя, то есть не собственный дом хотели по­строить... Далее. Государству продавать лес просто выгодно. Толь­ко на его сжигание расходуется в год 250 тысяч рублей. А ведь из этого леса можно построить детские сады, жилые дома и т.д. И вообще, пишет автор, пора людям, которым вверена судьба ве­ликих строек, иметь право самим решать, где и на что строить дом. Ну и, наконец, свою мысль о том, что нужно поддерживать народную инициативу, Аграновский подтверждает цитатой из ра­боты Ленина «Великий почин» — Советская власть есть, по Ле­нину, «наиболее полное, наиболее последовательное осуществле­ние демократии, то есть невиданный размах инициативы народа». Разговор, по сути, завершен. Бессмысленно оспаривать высказан­ные суждения. Вряд ли кто рискнет утверждать, что лучше сжи­гать, чем строить. Таким образом, идея, выдвинутая автором, до­казана, как теорема. Нестереотипность суждений подкрепляется доказательствами, имеющими бесспорную ценность в обществе на том этапе его развития: то есть автор смог обосновать предло­женное решение (продать лес ходокам и вообще практиковать свободную продажу) как единственно верное, только приводя свои суждения-доказательства в соответствие с общественными нормами. Здесь и ссылка на авторитеты, и отождествление своей точки зрения с социально-политическими и нравственными уста­новками, это и апелляция к культурологическому образу»12.

Характерно, что этот образец убеждающего текста оказался одновременно и очень эффективным, и совершенно безрезуль­татным. Эффективным потому, что корреспонденция «Инициа­тива сбоку» вызвала заметную реакцию общественного мнения. В многочисленных письмах в редакцию читатели безусловно под­держивали позицию журналиста, приводили аналогичные приме­ры бесхозяйственности, требовали принятия административных мер. Новый поворот в оценке этой острой проблемы широко ис­пользовался в других газетах, центральных и местных. Заголовок «Инициатива сбоку» стал расхожим выражением, наряду с други­ми афоризмами времен развитого социализма. Корреспонденцию обсудили в хозяйственных инстанциях и сообщили о неких «при­нятых мерах». Но все безрезультатно, потому что сжигание бес-

12 Невзорова Т. Журналистский текст до и после 1985 года // Тенденции раз­вития массовых информационных процессов. М., 1991. С. 20—21.

хозной древесины продолжалось и достигло гигантских размеров при заполнении водохранилища очередной супервеликой гидро­станции на Ангаре.

Несмотря на новый поворот темы и филигранность аргумен­тации, текст А. Аграновского остался всего лишь напоминанием идеологических догм, давно уже существовавших независимо от жизни. (Советский человек — хозяин великих строек, он заботит­ся об общественном, а не личном благосостоянии, о нем же са­мом заботится государство, хотя нерадивые руководители неболь­ших подразделений тормозят этот процесс, мешают всеобщему благу.) После 1985 г., когда социальные установки поменялись, ни один из предъявленных аргументов уже не был убедительным. Какая разница, «завизированные» были у ходоков прошения или нет, себе они хотели построить дом или совхозу, бесплатно сжи­гают лес или тратят на это 250 тысяч рублей? И уж совершенно все равно, что сказал бы по этому поводу Ленин. Абсурдна ситуа­ция сама по себе: сжигают то, что можно продать. Но Агранов­ский как раз и не мог утверждать: «Это хорошо, потому что хоро­шо, а это плохо, потому что плохо», — он должен был доказы­вать, почему именно это хорошо или плохо. Для того и потребо­вались ему ссылки на авторитеты, отождествление своей точки зрения с официальными догмами, апелляция к культурологиче­ским образам. Имеющиеся в сознании людей стереотипы, что на­зывается, работали на журналиста, помогая ему убедить в своей правоте читателя или оппонента. И он смог обосновать предлага­емое решение, только приведя свои суждения-доказательства в соответствие с принятыми нормами.

Очевидно, что это процесс психологически ущербный, грозя­щий перерождением творческой личности. И для поклонни-ков таланта Анатолия Аграновского стало горьким переживанием, что замечательный мастер логической комбинаторики предоставил свое перо в услужение лично высокому должностному лицу, на­писал за Л.И. Брежнева «Возрождение», одну из тех трех бро­шюр, за которые Генсеку КПСС была потом верноподданически присуждена Ленинская премия по литературе. В личностном пла­не это, может быть, самая грустная страница в истории советской журналистики.

А в плане социальном это знаменовало всеобщую пропаган­дистскую катастрофу. Анатолий Аграновский довел свою методи­ку до такой простоты совершенства, что ею мог воспользоваться чуть ли не любой, чтобы доказать чуть ли не любую идею. В за­стойный период социализма пропаганда стала формой самоубаю­кивания. Идеологи упивались марксистской выверенностью сво­их логических построений. Журналистика работала сама по себе,

а политический опыт масс складывался сам по себе. Ни газеты с многомиллионными тиражами, ни монопольное телевидение, ни поток массовой литературы не могли ничего противопоставить диссидентскому самиздату и народному анекдоту. Советское го­сударство рухнуло сначала идеологически, а потом и всемир­но-исторически, завалив своими обломками пути духовного воз­рождения России. Под влиянием остаточных страхов социалисти­ческого прошлого даже в Конституцию РФ (1993) было внесено беспрецедентное для мирового законотворчества положение: «Никакая идеология не может устанавливаться в качестве госу­дарственной или обязательной»13.

Как дополнение уместен ретроспективный взгляд на приве­денный анализ корреспонденции «Инициатива сбоку». Что в ней может взволновать читателя по прошествии лет, после смены эпох? Факт бессмысленного расточительства? Строгость доказа­тельств? Идеалы социализма? И то, и другое, и третье, да и все остальное, что еще есть в корреспонденции, сливается в симво­лическом словосочетании «Инициатива сбоку», которое предста-

I ет, таким образом, концентрированным выражением смысла пуб-

ликации. Сверхзадача текста в том и состояла, чтобы специфиче­ское содержание данного образного выражения стало массовым убеждением. Это — типологическая единица убеждающего воз­действия, роль которой в рационалистической парадигме мышле­ния аналогична функциям мифемы в магическом сознании. Этот типологический феномен привлекал внимание самых разных ис­следователей. Его определяли и как «символ», и как «штамп», и как «концепт», и как «стереотип», и как «императив». Для каждо­го подхода находились свои основания и доказательства, но все­гда оставалось нечто и сверх того. И здесь важны свидетельства самих журналистов, которые пытались рационалистически, путем

I своеобразной интроспекции, осмыслить собственные творческие

приемы. На этот счет есть интересный пример. «Идеалы необхо­димо проверить фактами, свести к фактам, — размышлял в са­мом начале своей журналистской деятельности В.И. Ленин, — если не свести таким образомидеалы к фактам, то эти идеалы останутся невинными пожеланиями, без всяких шансов на при­нятие их массой и, следовательно, на их осуществление». Для этого журналиста главным был вопрос о «построении этих идеа­лов и осуществлении их»14. Однако и для журналистов, которые вовсе не стремятся к манипуляции, ключевым приемом остается

13 Конституция [Основной закон] Российской Федерации. Гл. 1. Ст. 13.

14 Ленин В.И. Экономическое содержание народничества // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. I.C. 435-436.

слияние встречных тенденций: сведения идеала к факту и оценки идеала фактом. Типологическая единица убеждающего воздейст­вия — это идеолдгемаг сращивающая в единое образное пред­ставление факт и идеал. Получается не плоская картинка, а сжатая в пластину логическая пружина, готовая распрямиться в любой момент совпадения реальной ситуации и образа. Тогда си­стема доказательств оживает, и актуальные оценки, планы и по­ступки складываются уже в соответствии с ними. Убеждение пе­рерастает в убежденное поведение. Социологи для такого рода случаев придумали даже специальный термин: «спящий эффект пропаганды». Но идеодогемы не дремлют. Они помогают людям осмыслить события и спрогнозировать их развитие, подсказыва­ют линию поведения, пробуждают чувства и стимулируют волю, аккумулируя духовный опыт общества. Впрочем, жизнь богаче идеологии. И нет таких идеологем, которые не разошлись бы в конце концов с реальностью. Это объективный закон убеждаю­щего воздействия. «Всякий лозунг, бросаемый партией в массы, — предупреждал однопартийцев-манипуляторов В.И. Ленин, — име­ет свойство застывать, делаться мертвым, сохранять свою силу для многих даже тогда, когда изменились условия, создавшие не­обходимость этого лозунга. Это зло неизбежное, и, не научив­шись бороться с ним и побеждать его, нельзя обеспечить пра­вильную политику партии»15.

Но если содержание идеологем устаревает относительно бы­стро и время от времени просто отбрасывается, порождающий прием убеждающего воздействия только модифицируется. В древ­них религиозных притчах он развернут в чистом, можно сказать, дистиллированном виде. В притче всегда две части: броское, мет­кое в какой-либо подробности и потому живописное изложение сугубо житейской ситуации и жесткий, поучающий вывод. Но связи в виде развернутого доказательства нет. Житейская ситуа­ция, тем более изложенная живописно, — самоочевидна, но пре­дельно многозначна. Ее каждый может понимать по-своему. Да и объективное ее значение текуче, меняется в зависимости от об­щего контекста событий. А поучающий вывод авторитетен, но буквалистски однозначен. Он словно бы перечеркивает все осталь­ные оттенки значения, сводя возможность выбора действий к санкционированному паттерну. Но благодаря многозначности и даже неопределенности житейской ситуации выведенное из нее однозначное суждение как бы освещается обратным светом оче­видности и уже само воспринимается в расширительном смысле как своего рода афоризм, авторитетный для любых жизненных

" Ленин В.И. Ценные признания Питирима Сорокина // Там же. Т. 37. С. 194.

коллизий. Все держится на самоочевидности и авторитетности, и две части притчи самопроизвольно спрессовываются в идеоло-гему.

Логический механизм «притчевого мышления» доказал свою конструктивность и жизнестойкость в интеллектуальной практике человечества. Он практически буквально воспроизведен в баснях Эзопа, Лафонтена, Крылова, заложен в основу супербестселлера Р. Баха «Чайка по имени Джонатан Левингстон», породил пара­болические композиции интеллектуалистской прозы и драматур­гии второй половины XX в. Свои формы убеждающего текста сложились и в массовой общественно-политической журналисти­ке. «Поскольку главными текстообразующими операциями жур­налистского творчества, — пишет современный исследователь, сравнивая структуру газетной публикации с сюжетом художест­венного произведения, — являются осмысление реальной проб­лемы общественной жизни (предмет публикации) и выдвижение действительной программы разрешения данной конкретной проблемной ситуации (рабочая идея), то основные композицион­ные узлы произведения таковы: "ввод в проблему"(своеобразный эквивалент "экспозиции"); — "постановка проблемы",предусмат­ривающая сопоставление, по крайней мере, двух противополож­ных точек зрения на описываемое событие, т.е. столкновение "тезиса" и "антитезиса", определяющее дальнейшее развертыва­ние убеждающей мысли (эквивалент "завязки"); — "аргумента­ция",доказывающая истинность "тезиса" и опровергающая "ан­титезис" (эквивалент "развития действия"); — "рекомендация"как производное от сопоставления "тезиса" и "антитезиса", свое­го рода "синтезис" (эквивалент "кульминации"); — "образный ориентир",дающий возможность расширительного толкования рабочей идеи и применения ее для осмысления и оценки других аналогичных проблемных ситуаций, возникающих в реальной об­щественной жизни (эквивалент "развязки")»16. Это, конечно, уже не пралогическое, а рационалистическое мышление. Но стройная система достаточно строгих логических процедур используется в таком случае для того, чтобы свести вопрос к самоочевидности и возвести затем к авторитетности. Само по себе это не означает ни непременной ошибочности рассуждений, ни умышленной мани­пуляции. Равно как идеологема сама по себе не самообман и не мошенничество. В конце концов великое «Cogito ergo sum» Рене Декарта — тоже идеологема.

16 Проблемы эффективности журналистики / Под ред. Я. Засурского, 3. Шум-беры. М., 1990. С. 79.

Действительность и мощь идеологемы не в знании, которое всегда относительно, и не в вере, которая чревата сомнениями, а в уверенности, с которой человек действует. Огромное значение при этом имеют упорство и умелость тех, кто использует ее как практический ориентир. Бывает, что вполне адекватная идеологе­ма пропадает втуне, а в то же время идеологическая мистифика­ция увлекает миллионы людей, вызывает экстатическое перена­пряжение массового поведения и материализуется в фантасмаго­рическую действительность. Как показывает история русской ре­волюции 1917 г., и то и другое имеет катастрофические последст­вия. Но не менее катастрофично и отсутствие идеологем. Совсем без них хорошо только воровать. Впрочем, совсем без идеологем общество не обходится. Характерно в этом отношении словечко «беспредел», которое вошло в политический обиход России из тюремной зоны, когда коммунистические и демократические идеологемы «как два различных полюса» взаимоисключали друг друга и когда каждый политик, каждая партия, каждая мафиозная группировка, да чуть ли не каждый человек готовы были на силу ожесточенно отвечать силой. И в течение 10 (!) лет невозможно было ни победить, ни сдаться на милость победителя.

В режиме «беспредела» ни одна проблема решена быть не может. Ни социальная, ни экзистенциональная. Потому что это особого рода идеологема, в которой место опорной идеи занима­ют биологические влечения. Соблазн незамедлительного и бес­контрольного удовлетворения инстинктов размывает надличност­ные опорные идеи убеждений, индивидуальное поведение делает­ся асоциальным, в обществе распространяется мораль мародеров. Иногда такие процессы пытаются представить даже как очень прогрессивные для полного ниспровержения одиозных политиче­ских систем, культур или цивилизаций. Но не случайно журнали­стика, работающая на старый порядок, начинает оперировать ма­гическими текстами. Этого оказывается достаточно для того, что­бы держать в узде мародерские побуждения. А перспектива по­ступательного развития личности и общества открывается только в рационалистической парадигме, когда люди убеждены, что за­коны жизни есть, что можно их познать и, следуя им, добиться личной свободы и общего благосостояния и т.п. Поэтому убеж­дающие тексты во все времена, даже при самых безнадежных психоисторических состояниях социума должны быть и обяза­тельно есть в массовых коммуникациях, хотя бы как свет в конце

тоннеля.

Если исходить из социально-коммуникативных функций идеологемы, отмечая, какие базовые психические процессы при-

водятся в движение с помощью специфических выразительных средств, стимулирующих именно рационалистический подход к реальности, убеждающий текст может быть представлен как логи­чески обусловленный подбор характеристик информационного воздействия, перечисляемых в реестровой таблице:


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-07-04; просмотров: 409. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.048 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7