Можно ли вообразить мыслящее существо, которое восклицает: "Все дляменя теперь лишилось обоснования, ибо я дал определения всем вещам!" И еслимы можем такое вообразить, то как разместить его во времени? Мы тем легче выносим то, что нас окружает, чем скорее даем ему имя -- ипроходим мимо. Но объять вещь при помощи определения, каким бы произвольнымоно ни было, -- и чем произвольнее, тем это выглядит серьезнее, ибо в такомслучае душа опережает познание, -- значит отвергнуть вещь, сделать еенеинтересной и ненужной, уничтожить ее. Чем заняться досужему ибездеятельному уму, который приобщается к миру лишь под покровом сна, как нерасширением имен вещей, опорожнением этих вещей и заменой 17 их формулами? Потом этот ум осваивает только их обломки; больше никакихощущений -- все в воспоминаниях. Под каждой формулой лежит труп: как живоесущество, так и вещь умирает под тем самым предлогом, коему они послужилиповодом. Вот он -- легкомысленный и скорбный разврат ума. Ум этотрастранжирил себя в том, что он назвал по имени и описал. Влюбленный всловеса, он ненавидел тайну тяжелого молчания, делая слова легкими ичистыми; он и сам тоже стал легким и чистым, ибо сбросил отягощавший егогруз и от всего очистился. Порочная страсть давать определения превратилаего в добровольного убийцу и одновременно в скрытую жертву. Именно так было удалено пятно, которым душа пометила ум и которое ещенапоминало ему, что он некогда был жив.
