Доктрины спасения имеют смысл лишь в том случае, если мы исходим изтождественности существования и страдания. К такой тождественности насприводят не скороспелые умозаключения и не бесконечные рассуждения, абессознательное суммирование всех наших мгновений и всех слагающих нашегожизненного опыта, от ничтожнейших до глобальных. Когда мы носим в себе зернаразочарования и нечто вроде жажды увидеть их проросшими, желание того, чтобымир на каждом шагу развеивал наши надежды, увеличивает сладострастныеподтверждения зла. Аргументы приходят на ум потом; так возникает доктрина,после чего остается еще опасность "благоразумия". А что, если не искатьизбавления от страданий и не пытаться преодолеть противоречия и конфликты,если предпочесть оттенки незавершенного и эмоциональную диалектику однообразию возвышенного тупика? Спасение завершает все; покончит оно и снами. Кто же, будучи спасенным, еще посмеет назваться живым? Ведь реально мыживем, лишь отвергая освобождение от страдания и принимая религиозноеискушением нерелигиозностью. Спасение неотступно следует лишь за убийцами исвятыми за теми, кто убил или превозмог себя; прочие же -- беспробудно пьяные влачат свои дни в несовершенстве... Ошибка любой доктрины избавления состоит в уничтожении поэзии,стремлении развеять атмосферу незавершенности. Если бы поэт стремилсяспастись, он изменил бы самому себе: спасение -- это смерть песни, отрицаниеискусства и духа. Как можно чувствовать себя солидарным с завершенностью? Мыможем совершенствовать и пестовать наши горести, но каким образом можно отних освободиться, не лишившись почвы под ногами? Покорно принимая проклятие,мы существуем, только пока страдаем. Душа обретает величие и погибает толькочерез количество невыносимого, которое она взваливает на себя.
