Идея небытия несвойственна людям трудолюбивым: у тех, кто занят делом,нет ни времени, ни желания взвешивать собственный прах; они смиряются переджестокостью или нелепостью судьбы; они надеются: надежда являетсядобродетелью рабов. Это хлыщи, фаты и кокетки, которые, страшась седых волос, морщин ипредсмертного хрипа, заполняют свой ежедневный досуг мыслями о собственномгении: они то лелеют себя, то впадают в отчаяние; их мысли порхают междузеркалом и кладбищем, обнаруживая в отраженных чертах, тронутых временем,истины не менее серьезные, чем те, что подсказывают религии. Всякаяметафизика начинается с телесной тоски, которая впоследствии становитсятоской вселенской. Получается, что даже люди, беспокойные в силусобственного легкомыслия, предвосхищают по-настоящему трагическихмыслителей. Поверхностный и досужий бездельник, которого терзает призракстарения, стоит ближе к Паскалю, Боссюэ1 иШатобриану2, чем ученый, не обремененный мыслями о себе. Всегоодин шаг отделяет гениальность от тщеславия: великий гордец не можетпримириться со смертью и воспринимает ее как личное оскорбление. Да и самБудда, мудрец из мудрецов, был всего лишь фатом на божественном уровне. Оноткрыл смерть, собственную смерть, и, оскорбленный, отрекся от всего инавязал свое отречение другим. Так, ужаснейшие и бесполезнейшие страданиярождаются из подавления гордыни, которая, дабы противостоять Небытию,превращает его из мести в Закон.
