ГЛАВА XXVIII. Итак, верные Христовы, пусть ваша жизнь не будет вам в тягость, если ваша

Итак, верные Христовы, пусть ваша жизнь не будет вам в тягость, если ваша

непорочность подверглась поруганию врагов. Если совесть ваша чиста, вы

имеете великое и истинное утешение в том, что у вас не было соизволения на

грех тех, которым было дозволено согрешить над вами. А если спросите,

почему дозволено, то знайте, что есть некое высшее провидение Творца и

Промыслителя мира, и «непостижимы судьбы Его, и неисследимы пути Его»

(Рим. XI, 33). Тем не менее, спросите чистосердечно вашу душу, не слишком

ли возгордились вы благом вашей чистоты, воздержания или целомудрия и,

увлекшись человеческими похвалами, не позавидовали ли некоторым даже и в

этом? Не обвиняю в том, чего не знаю, и не слышу, что на ваш вопрос

отвечают вам сердца ваши. Однако если бы они ответили, что это так, то не

удивляйтесь, что вы утратили то, чем думали нравиться людям, и остались

при том, чего людям показать нельзя. Если желания грешить у вас не было, в

таком случае вам была ниспослана божественная помощь, чтобы вы не утратили

божественной благодати; но вы подверглись человеческому поруганию, чтобы

не любили человеческой славы. Утешьтесь, малодушные, и тем и другим: в

одном испытанные, от другого очищенные; в том оправданные, в этом

исправленные. Те же из вас, сердца которых ответят, что они никогда не

превозносились благом или девства, или вдовства, или супружеской верности,

но «последовали смиренным» (Рим. XXII, 16); дару Божию радовались со

страхом, не завидовали чьему-либо превосходству в той же чистоте и

святости, но, презирая человеческую похвалу, обыкновенно тем более

расточаемую, чем менее желают того, что заслуживает похвалы, — и те,

которые таковы, если подверглись насилию варварского сладострастия, пусть

не нарекают на то, что так дозволено; пусть не думают, что Бог не придает

этому значения, если дозволяет такое, чего никто не делает безнаказанно.

Есть, так сказать, своего рода грузы злых вожделе- ний, которые нынешним

тайным божественным судом оставляются безнаказанными и откладываютс

до суда последнего, явного. Но весьма возможно, что такие, хорошо

сознающие, что их сердца никогда надменно не превозносились благом

чистоты, и тем не менее испытавшие на своей плоти враждебное насилие,

имели некоторую тайную сладость, которая могла бы перейти в горделивое

высокомерие, если бы они при опустошении Рима избежали этого унижения. И

вот, как некоторые восхищаются смертью, чтобы злоба не изменила ум их

(Прем. IV, II), так и у этих похищается нечто насилием, чтобы их смирения

не изменило счастье. Таким образом, и те и другие, и уже гордившиеся, что

не испытали ничьего постыдного прикосновения к своей плоти, и те, которые

могли возгордиться, если бы не подверглись враждебному насилию, — и те и

другие не чистоты лишились, а научились смирению; первые освободились от

уже существовавшей гордости, последние — от гордости угрожавшей.

Впрочем, не следует обойти молчанием и того, что некоторым из потерпевших

могло казаться, что благо воздержания — это благо телесное и что оно

остается только в том случае, если тело не испытывает прикосновения ничьей

похоти, а не заключается единственно в силе воли, подкрепляемой

божественной помощью так, чтобы святыми были вместе и тело, и дух, будучи

при этом таким благом, которое может быть утрачено именно из-за вожделения

духа. Возможно, что исправлено это заблуждение. Ибо, принимая во внимание

чувство, с каким они служили Богу, несомненно при этом веруя, что Бог

служащих Ему и призывающих Его с чистой совестью никогда не мог оставить,

наконец, не сомневаясь относительно того, насколько угодна Ему чистота,

они должны видеть и то, что отсюда следует, а именно: что Бог никогда не

дозволил бы случиться этому с Его святыми, если бы святость, которую Он

сообщил им и которую Он любит в них, могла погибать подобным образом.