Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Чёренгорб-мэнор, Корнуолл, 1913 год. Копыта коней грохотали по холодной сухой земле, увлекая карету на запад, к Чёренгорбу, но Элиза не слышала их




 

Копыта коней грохотали по холодной сухой земле, увлекая карету на запад, к Чёренгорбу, но Элиза не слышала их. Губка мистера Мэнселла сделала свое дело — Элиза заблудилась в тумане хлороформа, ее тело осело в темном углу экипажа…

 

Раздался голос Розы, тихий и сломленный:

— Мне кое-что нужно, на что способна лишь ты. Тело подводит меня, как всегда подводило, но твое тело, кузина, здорово. Роди мне ребенка, ребенка Натаниэля.

Элизе, которая так долго ждала, которая так отчаянно хотела быть нужной, которая всегда полагала себя половинкой целого, не нужно было раздумывать.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, я помогу тебе, Роза.

В течение недели он приходил каждую ночь. Тетя Аделина, посоветовавшись с доктором Мэтьюсом, рассчитала даты, и Натаниэль начал выполнять свой долг. Он проходил через лабиринт, огибал коттедж и поднимался к входной двери Элизы.

В первую ночь Элиза ждала в доме, мерила шагами кухню, гадала, придет ли он, должна ли она что-нибудь приготовить, представляла, как люди себя ведут в подобных ситуациях. Она без размышлений согласилась исполнить просьбу Розы, и в последовавшие недели почти не думала о том, что повлекут за собой подобные обязательства. Элиза была слишком благодарна за то, что наконец понадобилась Розе. И лишь с приближением ожидаемого дня начала обдумывать туманные предчувствия, которые становились все более реальными.

И все же Элиза на все была готова ради Розы. Она вновь и вновь повторяла себе, что ее действия навеки скрепят их связь, неважно, каким гадким окажется акт зачатия. Это стало чем-то вроде мантры, заклинания. Они с Розой будут связаны, как никогда прежде. Роза будет любить ее сильнее, чем когда-либо, больше не сможет так легко без нее обходиться. Все, что делает Элиза, она делает ради Розы.

В ту первую ночь, когда раздался стук в дверь, Элиза повторила заученные мысли, открыла дверь и впустила Натаниэля.

Он какое-то время стоял в прихожей и казался больше и смуглее, чем в ее воспоминаниях. Затем Элиза указала на крючок для одежды. Натаниэль снял пальто и улыбнулся, почти благодарно. Тогда Элиза поняла, что он волнуется не меньше ее.

Натаниэль проследовал за ней на кухню, стремясь укрыться за надежностью стола, и облокотился на край стула.

Элиза стояла с другой стороны, вытирала чистые ладони о юбку, не зная, что сказать, как продолжить встречу. Конечно, лучше всего сделать что положено и покончить с этим. Какой смысл затягивать неловкую паузу? Элиза открыла рот, но Натаниэль заговорил первым…

— …подумал, что тебе может быть интересно. Я работал над ними весь месяц.

И тогда она заметила, что Натаниэль принес с собой кожаный портфель.

Он положил его на стол и вынул папку с бумагами. Элиза поняла, что это эскизы.

— Я начал с «Волшебной охоты».

Натаниэль сунул ей лист бумаги, Элиза заметила, что его руки дрожат.

Ее взгляд упал на иллюстрации: черные и белые линии, заштрихованные тени. Бледная стройная женщина полулежит на россыпи речной гальки, вот она сидит в холодной темной башне. Лицо женщины соткано из тонких длинных линий. Она прекрасна, волшебна, эфемерна, совсем как в сказке Элизы. И все же в лице преследуемой феи, изображенной художником, крылось нечто, что поразило Элизу. Женщина на рисунке была похожа на ее мать. Не буквально, сходство заключалось не только и не столько в изгибе губ, в холодных миндалевидных глазах, в высоких скулах. Неким непостижимым образом, при помощи неведомой магии Натаниэль запечатлел Джорджиану, изображая безжизненные руки и ноги феи, ее усталость, непривычную покорность в ее чертах. Но самое странное, Элиза впервые поняла, что в сказке о преследуемой фее описала собственную мать.

Она взглянула на художника и утонула в его темных глазах, проникающих в душу. Натаниэль удержал взгляд Элизы, и свет камина внезапно вспыхнул ярче.

 

Обстоятельства, в которых они находились, делали их голоса слишком громкими, движения — слишком резкими, воздух — слишком холодным. Акт оказался не таким омерзительным, как она боялась, но и банальным его нельзя было назвать. В нем открылось нечто неожиданное, то, чем Элиза, против воли, наслаждалась. Близость, интимность, которой она была лишена так долго. Она почувствовала себя частью пары.

Элиза, конечно, в паре не была. Помыслить о подобном, даже мгновение, означало предать Розу, и все же… Пальцы Натаниэля на спине, боках, бедрах. Жар соприкосновения обнаженных тел. Его дыхание на ее шее…

Элиза открыла глаза, наблюдая за его лицом, из черт которого складывала истории. Когда Натаниэль тоже открыл глаза, их взгляды встретились, и внезапно она ощутила себя живой. Надежно закрепленной, материальной, существующей.

Потом все закончилось, они разъединились, и физическая связь исчезла. Они оделись, и Элиза проводила Натаниэля вниз. Она встала рядом с ним у входной двери, беседуя о недавнем приливе, о вероятности плохой погоды на будущей неделе. Вежливая беседа, словно Натаниэль всего лишь заглянул одолжить книгу.

Наконец он протянул руку, чтобы открыть дверную защелку, и тяжелое молчание повисло между ними — бремя того, что они натворили. Натаниэль потянул дверь на себя, но толкнул обратно и повернулся к Элизе.

— Спасибо, — сказал он.

Элиза кивнула.

— Роза хочет… Ей нужно…

Она снова кивнула, и Натаниэль чуть улыбнулся. Он открыл дверь и растворился в ночи.

Шла неделя, непривычное стало привычным, и жизнь потекла своим чередом. Натаниэль приходил с новыми эскизами, и они вместе обсуждали иллюстрации к историям. Художник приносил карандаши, вносил изменения по ходу разговора. Часто, закончив работу над эскизами, они беседовали на другие темы.

Иногда они разговаривали, лежа на узкой кровати Элизы. Натаниэль рассказывал о своей семье, которую Элиза считала мертвой, о невзгодах детства, об отце, работавшем в порту, и материнских руках, потрескавшихся от стирки. Элиза почему-то открывала ему тайны своего прошлого, о которых еще никому не говорила: о матери, об отце, которого никогда не знала, о мечте найти его за далекими морями. Странная и нежданная интимность их связи позволила Элизе рассказать даже о Сэмми.

Так прошла неделя. В последнюю ночь Натаниэль пришел пораньше. Казалось, он не хочет выполнять их общий долг. Они сидели по разные стороны стола, как и в первую ночь, но не обменивались словами. Потом внезапно, без предупреждения, Натаниэль потянулся и поднял прядь ее длинных рыжих волос, отливающих золотом в пламени свечей. Он сосредоточенно глядел на золотые нити меж пальцев. Его темные волосы тенью спадали на щеку, в распахнутых черных глазах плескались невысказанные мысли. В груди Элизы внезапно что-то сжалось, ей стало жарко.

— Я не хочу, чтобы это кончалось, — наконец тихо сказал Натаниэль. — Глупо, я знаю, но я чувствую…

Он умолк, когда Элиза подняла палец и прижала к губам Натаниэля, останавливая его.

Сердце Элизы колотилось под платьем, и она молилась, чтобы Натаниэль не заметил ее смятения. Нельзя позволить, чтобы он закончил фразу, — как бы об этом не мечтала ее неблагонадежная часть, — ведь слова обладают властью. Элиза знала это лучше других. Они и так позволили себе чувствовать слишком много, а ведь в их уговоре не было места чувствам.

Элиза чуть заметно качнула головой, и он кивнул в ответ. Какое-то время Натаниэль не смотрел на нее, просто молчал. Потом он начал рисовать в тишине, и Элиза подавила жгучее желание сказать, что передумала.

Когда Натаниэль ушел той ночью и Элиза вернулась в дом, стены коттеджа показались ей непривычно безмолвными и безжизненными. Она нашла кусок картона на столе, за которым сидел Натаниэль. Перевернув, она увидела свое лицо. Эскиз. Художник запечатлел ее. На этот раз Элиза была не против остаться на бумаге.

Элиза знала, что они преуспели, еще до конца первого месяца. Она испытывала непостижимое ощущение близости другого человека, даже когда рядом никого не было. Потом кровотечение не пришло, и она поняла окончательно. Мэри, потерявшую ребенка, временно приняли обратно в Чёренгорб в качестве посредницы между поместьем и коттеджем. Элиза сказала ей, что считает, будто искорка новой жизни затеплилась в ее теле. Мэри вздохнула, покачала головой и передала сообщение тете Аделине.

Вокруг коттеджа воздвигли стену, чтобы никто не увидел, как разбухает тело Элизы, и пустили слух, что она уехала. Мир сомкнулся вокруг ее дома. Чем проще ложь, тем легче ей верят, и этот вымысел оказался не исключением. Все знали о желании Элизы путешествовать. Люди легко поверили, что она, не обмолвившись и словом, уехала и вернется, когда настанет время. Мэри по ночам приносила Элизе еду, а доктор Мэтьюс, врач тети Аделины, заходил к ней под пологом темноты каждые две недели и проверял, правильно ли протекает беременность.

За девять месяцев заключения Элиза почти никого не видела и все же никогда не оставалась одна. Она напевала своему растущему животу, нашептывала сказки, видела странные и образные сны. Коттедж словно съежился вокруг нее, подобно теплому старому пальто.

Сад, где ее сердце неизменно пело, стал прекраснее, чем когда-либо. Цветы пахли слаще, выглядели ярче, росли быстрее. Однажды днем Элиза сидела под яблоней. Теплый, пронизанный солнцем воздух тяжело колыхался вокруг, и она провалилась в глубокий сон. Пока Элиза безмятежно спала, она увидела историю, да так четко, словно прохожий путник опустился подле нее на колени и прошептал свой рассказ. То была история о молодой женщине, которая, преодолев собственные страхи, прошла огромное расстояние, чтобы раскрыть истину и помочь любимой старой бабушке.

Элиза внезапно проснулась, охваченная уверенностью, что сон важен, что его необходимо превратить в сказку. В отличие от большинства идей, приходивших во сне, эта почти не требовала изменений. Ребенок, дитя внутри Элизы, каким-то образом способствовал возникшим ощущениям. Она не могла объяснить почему, но была престранно уверена, что ребенок связан с историей и помогает Элизе увидеть ее так ярко и полно. В тот же день она написала сказку, озаглавив ее «Глаза старухи», и в последующие недели часто думала о печальной старой женщине, у которой украли правду жизни. Хотя Элиза не видела Натаниэля с их последней ночи, она знала, что художник продолжает работать над иллюстрациями к ее книге, и хотела посмотреть, на какие образы вдохновит его новая сказка. Темной ночью, когда Мэри принесла продукты, Элиза попросила ее позвать Натаниэля, равнодушным тоном обмолвилась, что он может навестить ее в ближайшие дни. Мэри лишь покачала головой.

— Миссис Уокер не позволит, — тихо сказала она, хотя в доме никого, кроме них, не было. — Я слышала, как она кричала об этом в разговоре с госпожой, и госпожа заявила, что не следует ему ходить через лабиринт и навещать вас. Больше не следует, после того, что случилось. — Мэри взглянула на растущий живот Элизы. — Она сказала, что все может запутаться.

— Вот нелепость, — возразила Элиза. — Мы сделали это для Розы. Мы с Натаниэлем оба любим ее, мы поступили, как она просила, чтобы помочь ей обрести то, чего она хочет больше всего на свете.

Мэри, которая ясно дала понять, что именно думает о беременности Элизы и о том, как та собирается поступить с ребенком после его рождения, ничего не ответила.

Элиза разочарованно вздохнула.

— Я только хотела поговорить с ним об иллюстрациях к волшебным сказкам.

— И ваши сказки миссис Уокер не по душе, — сообщила Мэри. — Ей не нравится, что муж рисует для ваших историй.

— Но почему?

— Завидует она, аж позеленела вся, точно пальцы старого Дэвиса. Ее бесит, что муж тратит время и силы на ваши истории.

После этого Элиза перестала ждать Натаниэля и просто послала рукописную копию «Глаз старухи» в Чёренгорб с Мэри, которая согласилась — вопреки своим убеждениям — передать ее. Через несколько дней посыльный привез сюрприз — статую для сада в виде маленького мальчика с ангельским лицом. Даже не прочитав сопроводительное письмо, Элиза поняла, что Натаниэль прислал этот подарок, думая о Сэмми. В письме Уокер извинился, что не заходит, осведомился о ее здоровье, после чего быстро перешел к тому, как ему понравилась новая история. Волшебство сказки захватило его мысли, идеи иллюстраций переполнили его, и он не в силах думать о чем-либо другом.

Сама Роза заходила раз в месяц, но постепенно Элиза стала относиться к ее визитам более настороженно. Начиналось все неизменно хорошо, Роза широко улыбалась при виде Элизы, спрашивала о здоровье и охотно трогала живот, надеясь почувствовать, как двигается ребенок. Но в какой-то момент, без повода и объяснений, Роза отшатывалась, сплетала руки и отказывалась касаться живота Элизы, избегая смотреть ей в глаза. Роза лишь вцеплялась в собственное платье, подбитое, чтобы изобразить беременность.

Через шесть месяцев Роза вовсе перестала приходить. Элиза, сбитая с толку, тщетно ждала в назначенный день, гадая, не перепутала ли дату. Но нет, все было записано в дневнике.

Сначала Элиза тревожилась, не заболела ли кузина, ведь, несомненно, ничто иное не смогло бы удержать ее от визита. Когда в очередной раз пришла Мэри с корзинкой припасов, Элиза набросилась на нее с расспросами.

Мэри опустила корзинку и молча поставила чайник на горячую плиту.

— Мэри? — произнесла Элиза, выгибая спину, чтобы сдвинуть ребенка, который давил ей в бок. — Не пытайся оградить меня. Если Роза нездорова…

— Ничего такого, мисс Элиза. — Мэри отвернулась от плиты. — Просто миссис Уокер считает, что визиты к вам слишком тягостны.

— Тягостны?

Мэри не смотрела Элизе в глаза.

— Она чувствует, что потерпела неудачу, даже сильнее, чем прежде. Она больна и не может зачать, а вы спелая, точно персик. После визитов к вам она возвращается домой, и ей несколько дней нездоровится. Роза отказывается видеть мистера Уокера, в разговорах с госпожой раздражается, почти не притрагивается к еде.

— Скорее бы появился малыш. Когда я рожу ребенка, когда Роза станет матерью, она забудет подобные мысли.

Их разговор вошел в привычную колею: Мэри качала головой, а Элиза защищала свое решение.

— Это неправильно, мисс Элиза. Мать не может отдать свое дитя.

— Это не мое дитя, Мэри. Оно принадлежит Розе.

— Все изменится, когда придет время.

— Нет.

— Вы не знаете…

— Ничего не изменится, это невозможно. Я дала слово. Если я передумаю, Роза не переживет.

Мэри подняла брови.

Элиза добавила решимости в голосе:

— Я отдам ребенка, и Роза снова будет счастлива. Мы будем счастливы вместе, как когда-то давно. Разве ты не понимаешь, Мэри? Ребенок, которого я ношу, вернет мне мою Розу.

Мэри печально улыбнулась.

— Возможно, вы и правы, мисс Элиза, — сказала она, но в словах ее чувствовалось сомнение.

 

Время тянулось медленно, но рано или поздно все свершилось. Неделей раньше, чем ожидали. Слепящая боль, тело как часть механизма, оживающего со скрипом, чтобы исполнить свое предназначение. Мэри узнала признаки надвигающихся родов и осталась, чтобы помочь Элизе. Мать служанки всю жизнь принимала детей, и Мэри знала, как это делается.

Роды прошли гладко. Элиза в жизни не видела ребенка прекраснее, маленькая девочка с крошечными ушками, плотно прижатыми к голове, и тоненькими бледными пальчиками, которые время от времени вздрагивали, когда воздух проникал между ними.

Хотя Мэри было велено доложить в Чёренгорб сразу же, как только появятся признаки приближения родов, она молчала еще несколько дней. Служанка пыталась переубедить Элизу, уговаривала передумать и разорвать ужасную сделку. Мэри вновь и вновь шептала, что неправильно просить женщину отдать собственное дитя.

Три дня и три ночи Элиза и младенец провели вместе. Как странно было знакомиться с маленьким человечком, который жил и рос в ее теле! Элиза гладила крошечные ручки и ножки, которые хватала, когда они толкали ее живот изнутри, смотрела на крошечные губки, надутые, точно готовые заговорить. Лицо младенца выражало бесконечную мудрость, как если бы в свои первые дни человечек хранил опыт только что прожитой жизни.

Потом, посреди третьей ночи, в коттедже появилась Мэри, встала в дверях и сообщила неминуемое известие. На следующую ночь назначен визит доктора Мэтьюса. Мэри понизила голос и схватила Элизу за руки: если есть хоть небольшое желание сохранить ребенка, пора идти. Надо брать младенца и бежать.

Но хотя предложение Мэри проникло в сердце Элизы и крепко засело в нем, побуждая к действию, Элиза поспешно отклонила его. Она не обращала внимания на острую боль в груди и уверяла Мэри, как и прежде, что знает, чего хочет. Элиза в последний раз взглянула на своего ребенка, не в силах отвести глаза от идеального крошечного личика, стараясь осмыслить то, что сама создала его, что сотворила удивительное чудо. Она смотрела до тех пор, пока пульсирующая боль в голове, сердце, душе не стала невыносимой.

И тогда Элиза, словно глядя на себя со стороны, исполнила обещание: отпустила крошечную девочку и позволила забрать ее. Она закрыла дверь за Мэри и вернулась одна в безмолвный и безжизненный коттедж. Когда на сад опустились сумерки и стены дома вновь расступились, Элиза поняла: оказывается, прежде она никогда не знала черной боли одиночества.

 

Хотя Аделина презирала Мэнселла, прихвостня Лайнуса, и прокляла его имя, когда он подсунул им Элизу, бесспорно, мерзавец умел искать людей. Прошло трое суток после его отъезда в Лондон, и наконец днем, когда Аделина сидела в утреннем салоне и притворялась, будто вышивает, ее позвали к телефону.

Слава богу, Мэнселл осторожно подбирал слова. Никогда не знаешь, кто может подслушивать по параллельному телефону.

— Я звоню, леди Мунтраше, чтобы сообщить: некоторые необходимые вам товары были получены.

У Аделины перехватило дыхание. Так быстро? От предвкушения, надежды, беспокойства у нее зачесались кончики пальцев. Она сглотнула.

— Скажите, пожалуйста, какой предмет, большой или маленький, оказался в вашем распоряжении?

— Большой.

Веки Аделины опустились. Она постаралась скрыть в голосе облегчение и радость.

— И когда вы осуществите поставку?

— Мы немедленно покидаем Лондон. Я приеду в Чёренгорб сегодня вечером.

Вот чего ждала Аделина. Вот чего она до сих пор ждала, расхаживая по бессарабскому ковру, разглаживая юбки, рявкая на прислугу. Она все время думала, как поступит с Элизой.

 

Элиза пообещала никогда не приближаться к дому и сдержала слово. Но она наблюдала. И обнаружила, что даже когда накопила достаточно денег, чтобы купить билет на корабль и отправиться в далекие края, что-то остановило ее. Словно с рождением ребенка якорь, который Элиза искала всю жизнь, погрузился в землю Чёренгорба.

Ее тянуло к ребенку, словно магнитом, и она осталась. Но Элиза держала обещание, данное Розе, и не приближалась к дому. Она находила укромные места, пряталась и наблюдала. Совсем как в детстве, лежа на полке в крошечной комнатке над лавкой миссис Суинделл, Элиза смотрела, как мир проходит мимо, а она остается неподвижна, выключена из действия.

С потерей ребенка Элиза обнаружила, что оказалась посреди прежнего мира, прежнего «я». Она отреклась от своего права на рождение новой жизни и тем самым лишилась цели. Она почти не писала, сочинила всего одну сказку, которую сочла достойной включения в сборник. Это была история о молодой женщине, живущей в одиночестве в темном лесу, которая из благих побуждений приняла неверное решение и погубила собственную жизнь.

Блеклые месяцы сливались в блеклые годы. Однажды летним утром тысяча девятьсот тринадцатого книга сказок прибыла от издателя. Элиза немедленно отнесла ее в дом, сорвала упаковку и обнаружила внутри переплетенное в кожу сокровище. Она села в кресло-качалку, открыла фронтиспис и поднесла книгу к лицу. От переплета пахло свежей краской и клеем. Но внутри содержались истории, ее драгоценные творения! Элиза переворачивала новые плотные страницы, сказку за сказкой, пока не дошла, до «Глаз старухи». Она прочитала ее целиком и вспомнила тот странный яркий сон в саду, то всеобъемлющее чувство, что ребенок внутри ее важен.

И тогда Элиза поняла: ее дочь должна обладать собственной книгой, она связана с написанной сказкой. Элиза обернула том в коричневую бумагу, дождалась случая и сделала то, чего обещала не делать, — прошла через ворота в конце лабиринта и приблизилась к дому.

 

Солнечный луч забрезжил между двумя бочками, и сотни пылинок затанцевали в нем. Девочка вытянула палец, пытаясь поймать хоть одну. Сочинительница, утес, лабиринт и мама мгновенно покинули ее мысли. Она смеялась, наблюдая за тем, как близко подлетают пылинки, прежде чем унестись прочь.

Внезапно звуки вокруг изменились, шаги ускорились, голоса зазвенели от возбуждения. Девочка наклонилась в завесу света, прижалась щекой к прохладной древесине бочек и одним глазком посмотрела сквозь доски.

Ей открылись чьи-то ноги, туфли, подолы нижних юбок, хвосты разноцветных бумажных лент, развевающихся на ветру. Хитрые чайки рыскали по палубе в поисках крошек.

Огромный корабль накренился и низко заревел, словно из глубины своего чрева. Девочка затаила дыхание и прижала ладошки к полу. Волна колебаний прокатилась по доскам палубы, достигая кончиков ее пальцев. Мгновение неизвестности — и корабль натужно пошел прочь от пристани. Раздался прощальный гудок, пронеслась волна радостных криков и пожеланий «Bon voyage». Они отправились в Америку, в Нью-Йорк, где родился ее папа.

 

Они прибыли в Лондон ночью. Пока они добирались от станции до реки, темнота тяжело и густо лежала в складках улиц. Малышка устала — Элизе пришлось разбудить ее, когда они приехали, — но не жаловалась. Она держалась за руку Элизы и спешила за ней.

В тот вечер они поужинали бульоном и хлебом у себя в комнате. Обе устали во время поездки, говорили мало, и только с некоторым любопытством смотрели друг на друга поверх ложек. Девочка спросила о маме и папе, и Элиза ответила, что они ждут в конце путешествия, решив, что эта ложь необходима. Нужно время, чтобы придумать, как сообщить девочке о смерти Розы и Натаниэля.

После ужина Айвори быстро уснула на единственной в комнате кровати, а Элиза села у окна. Она глядела то на темную улицу, по которой ходили деловитые путники, то на спящее дитя, которое иногда шевелилось под покрывалом. Постепенно Элиза придвигалась к девочке все ближе, разглядывая маленькое личико, пока наконец не опустилась осторожно у кровати, так близко, что почувствовала дыхание Айвори на своих волосах и сумела пересчитать крошечные веснушки на щечках. Ах, что за совершенное личико, как хороши кожа Айвори и розовый бутончик губ! То самое лицо, с его мудрым выражением, которое Элиза видела в первые дни жизни ребенка, которое с тех пор часто являлось ей во сне.

Элизу охватило побуждение, потребность, любовь столь мощная, что каждая частица ее «я» наполнилась уверенностью. Словно ее тело узнало ребенка, которому она подарила жизнь, так же просто, как узнавало собственную руку, лицо в зеркале, голос во тьме. Элиза как можно осторожнее легла на кровать и свернулась клубочком, чтобы обхватить спящую малышку. Совсем как в далекие времена в другой комнате обхватывала теплое тело своего брата Сэмми.

Элиза наконец обрела дом.

В день отплытия Элиза с девочкой пораньше отправились за покупками. Элиза купила кое-что из одежды, щетку для волос и чемоданчик, чтобы все сложить. На дне чемоданчика она спрятала конверт, в котором лежало несколько банкнот и листок бумаги с адресом Мэри в Полперро — всегда лучше перестраховаться. Чемоданчик был детским, и Айвори пришла от него в восторг. Девочка крепко держала его, пока шла с Элизой по переполненному доку. Движение и шум царили повсюду: свистели тягачи, гудел пар, краны поднимали на борт детские коляски, велосипеды и фонографы. Айвори засмеялась, когда они прошли мимо вереницы блеющих коз и овец, которых загоняли в трюм корабля. Она была одета в лучшее из двух платьиц, которые ей купила Элиза, и выглядела в точности как маленькая богачка, пришедшая проводить тетю в долгое морское путешествие. Когда они дошли до трапа, Элиза протянула билет офицеру.

— Добро пожаловать на борт, мадам, — произнес он и кивнул, так что его форменная фуражка подпрыгнула.

Элиза кивнула в ответ.

— Какое счастье, что я купила билет на ваше чудесное судно! — произнесла она. — Моя племянница вне себя от радости. Смотрите, она даже принесла свой игрушечный чемоданчик!

— Вы любите большие корабли, маленькая мисс?

Офицер опустил взгляд на девочку.

Айвори кивнула и мило улыбнулась, но ничего не сказала. В точности как ей велела Элиза.

— Офицер, — произнесла Элиза, — мой брат и невестка ждут нас в доке. — Она махнула рукой в сторону собирающейся толпы. — Надеюсь, вы не рассердитесь, если я на минутку возьму на борт свою маленькую племянницу, чтобы показать ей мою каюту?

Офицер взглянул на очередь пассажиров, которая змеилась вдоль дока.

— Мы недолго, — пообещала Элиза. — Это очень важно для ребенка!

— Думаю, можно, — разрешил он. — Только не забудьте вернуть ее. — Он подмигнул Айвори. — Мне кажется, ее родители будут скучать, если она уедет из дома.

Элиза взяла Айвори за руку, и они поднялись по трапу. Повсюду были люди. Слышались оживленные голоса, плеск воды, вой сирен. Судовой оркестр играл на палубе бойкую мелодию, горничные сновали во все стороны, почтовые мальчишки разносили телеграммы, а заносчивые коридорные — шоколад и подарки для отбывающих пассажиров.

Но Элиза не пошла за главным стюардом. Вместо этого она провела Айвори по палубе и остановилась, лишь когда они достигли ряда деревянных бочек. Элиза завела девочку за бочки и присела, так что ее юбки разметались по деревянной палубе. Девочка, никогда не видевшая такого оживления, была растеряна и вертела головой во все стороны.

— Подожди здесь, — сказала Элиза. — Никуда не уходи, это опасно. Я скоро вернусь. — Она помедлила и посмотрела на небо. Чайки носились в вышине, внимательно глядя черными глазами. — Жди меня, поняла?

Девочка кивнула.

— Ты умеешь прятаться?

— Конечно.

— Мы с тобой играем в такую игру.

Когда Элиза произнесла эти слова, в ее голове возник образ Сэмми, и она похолодела.

— Я люблю игры.

Элиза отогнала образ брата. Девочка — не Сэмми. Они не играют в Потрошителя. Все будет хорошо.

— Я вернусь за тобой.

— Куда ты идешь?

— Мне надо кое-кого повидать. Забрать кое-что, пока корабль не ушел.

— Что именно?

— Мое прошлое, — сказала Элиза. — Мое будущее — Она быстро улыбнулась. — Мою семью.

 

Пока карета громыхала к Чёренгорбу, туман в голове Элизы рассеивался. Фрагменты мозаики один за другим вставали на места: качка, топот копыт по грязи, запах плесени. Она резко открыла глаза и моргнула. Черные тени растворились в пятнах пыльного света. Она почувствовала головокружение и слабость, наконец зрение сфокусировалось.

Кто-то был рядом, какой-то мужчина сидел напротив. Он откинул голову на кожаное сиденье и чуть похрапывал, размеренно дыша. Мужчина был низеньким, полным, на его переносице восседала пара очков без дужек.

У Элизы перехватило дыхание, ей снова стало двенадцать лет, ее увозили прочь в неведомое будущее от всего, что она знала. Она была заперта в карете с плохим человеком, которого боялась мама, с Мэнселлом.

И все же… что-то было не так. Элиза что-то забыла, на краю ее сознания гудело темное облако. Что-то важное, что необходимо сделать.

Элиза задохнулась. Где Сэмми? Он должен быть с ней, она обязана его защищать…

Копыта коней грохотали по земле. Звук испугал ее, ей стало дурно, хоть она и не знала почему. Темное облако начало кружиться. Оно приближалось.

Взгляд Элизы упал на юбку, на ладони, сложенные на коленях. Ее руки, и все же явно не ее.

Яркий луч пробился через брешь в облаке: ей вовсе не двенадцать, она взрослая женщина…

Но что случилось? Где она? Почему она с Мэнселлом?

Коттедж на утесе, сад, море… Ее дыхание становилось громче, застревая в горле. Женщина, мужчина, ребенок. Неуправляемый страх проколол кожу. Больше света… облако выцвело, распалось… Слова, обрывки смысла: Мэриборо… корабль… ребенок, но не Сэмми, а маленькая девочка…

Горло Элизы сжалось. Пропасть разверзлась внутри ее и быстро заполнилась черным страхом.

Ее маленькая девочка.

Элизу обожгла слепящая ясность: ее дочь одна на уходящем судне.

Паника пропитала каждую клеточку ее тела. Пульс молотом стучал в висках. Ей надо бежать, чтобы вернуться. Элиза покосилась на дверь.

Карета катилась быстро, но Элизе было все равно. Корабль уходит из дока сегодня, и девочка на нем. Ее ребенок совсем один. Сердце болело, голова раскалывалась. Элиза протянула руку. Мэнселл пошевелился. Его мутные глаза открылись, быстро фокусируясь на ручке дверцы в ее пальцах.

Жестокая улыбка зазмеилась на его губах.

Элиза схватила ручку: Мэнселл метнулся остановить ее, но она оказалась проворнее. В конце концов, Элизе было нужнее.

Она падала, дверца клетки отворилась, и она падала, падала, падала на холодную темную землю. Время свернулось в тугой клубок: все мгновения слились в одно, прошлое стало настоящим и будущим. Элиза не закрыла глаз, она смотрела, как приближается земля, вдыхала запах грязи, травы, надежды…

…она летела, распахнув крылья параллельно земле, все выше, с ветром, ее лицо было прохладным, рассудок — ясным. Элиза знала, куда направляется. Она летела к своей дочери, к Айвори. К той, которую ждала всю жизнь, к своей второй половинке. Став цельной, она наконец мчалась домой.

 

 


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-09-07; просмотров: 252. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.072 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7