Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

На маяк 2 страница




вовсе не в погоне за "действительностью" он их оставил. Но, выслушав в сотый

раз, как Джек потерял свой нос, а Сьюки свою невинность - а рассказывали они

об этом, надо сказать, прелестно, - он несколько затосковал от повторения,

потому что нос может быть отрезан всего одним манером, как и потеряна

невинность, - или ему так казалось? - тогда как разнообразие в искусствах и

науках живо задевало его любознательность. А потому, навсегда сохранив о них

благодарную память, он перестал посещать пивные и кегельбаны, серый плащ

засунул в шкаф и, сверкая звездой на шее и подвязкой на колене, снова явился

при дворе короля Якова. Он был молод, он был богат, он был хорош собой.

Никто не мог быть встречен с большей готовностью и ободрением, чем он.

Во всяком случае, многие дамы - и это достоверно известно - стремились

его осчастливить. Три имени, по крайней мере, открыто сопрягались с его

именем и титулом: Хлоринда, Фавила, Ефросиния - так он их называл в сонетах.

Изложим по порядку. Хлоринда была весьма изысканная, тонкая особа, - во

всяком случае, Орландо был не на шутку ею увлечен шесть с половиной месяцев;

но у нее были белые ресницы, и она не выносила вида крови. Из-за жаренного

зайца на родительском столе она упала в обморок. К тому же она подпала под

влияние попов и экономила на нижнем белье, чтобы подавать милостыню. Она

взялась наставлять Орландо на путь истинный, и это оказалось так противно,

что он сбежал, и не очень в том раскаивался, когда она вскорости умерла от

оспы.

Фавила, следующая, была из совсем другого теста. Дочь бедного

сомерсетского дворянина, исключительно благодаря собственному усердию и

неустанной работе прекрасных глазок она пробилась ко двору, а там уж

искусность в верховой езде, изящная поступь и легкость в танцах снискали ей

всеобщее расположение. Однажды тем не менее она имела неосмотрительность так

отстегать спаниеля, разодравшего ей шелковый чулок (справедливости ради

следует заметить, что чулок у Фавилы было немного, да и те в основном

простые), что тот чуть не отдал Богу душу под самым окном у Орландо.

Орландо, страстный любитель животных, тотчас разглядел, что зубы у Фавилы

кривые, а два передних торчат, объявил, что это вернейший признак жестоких и

порочных наклонностей в женщине, и в тот же вечер разорвал помолвку

навсегда.

Третья, Ефросиния, была, безусловно, самым серьезным его увлечением.

Она происходила от ирландских Дезмондов, и фамильное ее древо, таким

образом, было не менее древним и глубоко укорененным, чем у Орландо. Она

была светловолоса, цветущего здоровья и разве самую малость флегматична. Она

свободно изъяснялась по-итальянски, сверкала прелестным рядом верхних зубов,

хотя нижние, быть может, и были чуточку не так белы. Она показывалась на

люди не иначе как с гончей либо со спаниелем на коленях, кормила их белым

хлебом с собственной тарелки; дивно пела под клавесин - и всегда была

неодета до полудня, так тщательно она следила за собой. Одним словом, самая

подходящая партия для высокородного юноши, подобного Орландо, и дело было на

мази, стряпчие с обеих сторон уже пеклись о брачном договоре, вдовьей доле

наследства, приданом, резиденциях и прочем, что требуется утрясти, чтобы

одно большое состояние сочетать с другим, когда вдруг, с резкостью и

суровостью, присущими в те времена английскому климату, нагрянул Великий

Холод.

Великий Холод, свидетельствуют историки, превосходил суровостью все

холода, когда-либо выпадавшие на долю этих островов. Птицы гибли на лету и

камнем падали на землю. В Норвиче одна молодая крестьянка, пустившись через

дорогу во всегдашнем своем крепком здравии, при всем честном народе была

застигнута на углу ледяным вихрем, обращена в пыль и в таком виде взметена

над крышами. Смертность среди овец и крупного рогатого скота достигала

небывалых показателей. Трупы промерзали так, что их не удавалось отодрать от

почвы. Нередко приходилось видеть на дорогах недвижные стада замороженных

свиней. В полях то и дела попадались пастухи, крестьяне, табуны коней,

мальчики, пугавшие птиц, загубленные морозом в мгновение ока: кто ковыряя в

носу, кто прикладываясь к бутылке, кто целясь камнем в ворону, которая, в

свою очередь, чучелом торчала на ограде в метре от него. Мороз так

свирепствовал, что его следствием порой являлось некое окаменение: полагали,

что множеством новых скал в известных своих частях Дербишир обязан вовсе не

извержению вулкана, ибо такового не наблюдалось, но отвердению несчастных

путников, в буквальном смысле слова застывших в пути. Церковь ничего не

могла поделать, и хотя кое-кто из землевладельцев чтил эти останки,

большинство предпочитало их использовать как межевые вехи, указательные

столбы или, когда форма камня позволяла, корыта для скота, каковым целям

они, по большей части превосходно, служат и поныне.

Но пока сельский люд страдал от лютых бедствий и жизнь в глуши

застопорилась, Лондон предавался пышным празднествам. Двор находился в

Гринвиче, и новый король задумал устроить всеобщие увеселения по случаю

собственной коронации, чтобы подмаслиться к подданным. По его повелению,

реку, промерзшую на двадцать футов в глубину и в обе стороны на шесть-семь

миль, расчистили, изукрасили и превратили в парк с беседками, лабиринтами,

аллеями, питейными киосками и прочими развлечениями - все на его счет. Для

себя и придворных он выговорил известное пространство прямо против дворцовых

ворот, каковое, отгороженное от публики всего лишь шелковой лентой, тотчас

сделалось средоточием самого блистательного общества Англии. Важные

государственные мужи в жабо и бородах вершили судьбы отечества под малиновым

навесом королевской пагоды. Военачальники замышляли падение мавра и разгром

турчанина в полосатых шатрах , венчанных страусовыми перьями. Адмиралы важно

ступали по узким тропкам, с бокалом в руках, озирая горизонт и рассуждая о

северо-западном походе и Испанской Армаде. Возлюбленные пары амурились на

соболями устланных диванах. Мерзлые розы градом сыпались на королеву,

гулявшую в сопровождении придворных дам. Разноцветные шары недвижно парили в

воздухе. Там и сям пылали в огромных праздничных кострах дубовые и кедровые

поленья, густо посыпанные солью, так что пламя казало зеленые, рыжие,

лиловые языки. Но как ни жарко горело, оно не могло растопить лед, который

при небывалой своей прозрачности мог твердостью поспорить со сталью. Так

прозрачен был лед, что на глубине нескольких футов можно было разглядеть где

застывшего дельфина, где форель. Недвижно лежали косяки угрей, и вопрос о

том, состояние ли это смерти или всего лишь забытья, из которого могло бы

вывести тепло, терзал мыслителей. Близ Лондонского моста, там, где река

промерзла саженей на двадцать, на дне была отчетливо видна баржа, затонувшая

осенью под неподъемным грузом яблок. Старуха маркитантка, поспешавшая с

товаром на суррейскую сторону на рынок, сидела в своих платках и фижмах, с

яблоками в подоле, и можно было поклясться, что она их предлагает

покупателю, если бы некоторая голубоватость губ не выдавала горестную

правду. Это зрелище особенно развлекало короля Якова, и он приводил сюда

придворных на него полюбоваться. Словом, трудно передать, как весело и

живописно тут было днем. Но по ночам праздничное настроение достигало высшей

точки. Ибо мороз не отпускал; ночи стояли тихие; луна и звезды сверкали с

упорством бриллиантов, и под нежные звуки гобоев и лютней двор танцевал.

Орландо, надо признаться, был не силен в куранте или вольте, скорей

неловок и несколько рассеян. Простые танцы родной страны, к которым был

приучен с детства, он явственно предпочитал этим чужеземным выкрутасам. Он

как раз сомкнул пятки, заключая очередной менуэт или кадриль, в шесть часов

вечера седьмого января, когда скользнувшая из шатра московитов фигурка не то

мальчика, не то девушки, ибо свободный камзол и шальвары (по русской моде)

скрывали пол, привлекла его сугубое внимание. Эту, какого бы ни была она

пола, особу, небольшого роста и редкой стройности, всю облекали

бледно-серого цвета бархаты, отороченные невиданным зеленоватым мехом. Но

подробности затмевались ослепительной соблазнительностью особы. В мозгу

Орландо сплетались и свивались самые дерзкие и странные метафоры. Он назвал

ее дыней, ананасом, оливой, изумрудом, лисицей на снегу - и все за три

секунды; он сам не знал, видел он ее, слышал, пробовал на вкус или все это

сразу. (Ибо, хотя мы обязаны ни на мгновение не прерываться в своем

повествовании, мы можем, однако, походя заметить, что все образы его в то

время были чрезвычайно просты, под стать его же чувствам, и по большей части

навеяны предметами, вкус или вид которых ему нравился в детстве. Но, будучи

просты, чувства его были и на редкость сильны. Потому нам нет нужды здесь

останавливаться и доискиваться глубоких причин.) ...Дыня, изумруд, лисица на

снегу - так бредил он, так ее называл. И когда мальчик, ибо это, увы! был,

конечно, мальчик - может ли женщина так бешено, так стремительно носиться на

коньках? - чуть не на цыпочках промчался мимо, Орландо готов был рвать на

себе волосы с досады, что особа оказалась одного с ним пола и про объятия

нечего и думать. Но вот конькобежец снова приблизился. Ноги, руки, осанка

были мальчишеские, но мог ли быть у мальчика этот рот, могла ли быть у

мальчика эта грудь, могли ли быть у мальчика эти глаза, словно выуженные со

дна морского? Наконец, присев в обворожительном, дивном реверансе перед

королем, который, опираясь на придворного, шаркал мимо, она остановилась.

Она была совсем рядом. Она была женщина. Орландо смотрел, дрожал, его

бросало в жар, трясло в ознобе; его мучительно тянуло бежать сквозь летний

зной, давить пятками желуди, обнять дубы и буки. На поверку же он задрал

верхнюю губу над белыми мелкими зубами - ощерился, как для укуса; щелкнул

челюстью, будто уже укусил. Леди Ефросиния повисла у него на локте.

Имя незнакомки, он выяснил, было Маруся Станиловска Дагмар Наташа

Илиана из рода Романовых, и она сопровождала не то отца своего, не то дядю,

посла московитов, прибывшего на коронацию. О московитах известно было

немногое. В своих огромных бородах, под меховыми шапками, они почти всегда

молчали; пили какое-то темное пойло, то и дело его сплевывая на лед.

По-английски они ни слова не понимали, правда, кое-кто из них мог

изъясняться по-французски, но тогда он был почти не принят при английском

дворе.

По этому случаю Орландо и познакомился с княжной. Они сидели друг

против друга за накрытым под огромным навесом большим столом для избранных.

Княжну усадили между двумя молодыми лордами. Один был Фрэнсис Вир, другой -

юный граф Морэй. Потешно было наблюдать, как она то и дело ставила их в

тупик, ибо, хоть оба были по-своему недурные малые, французским они владели

ничуть не лучше нерожденного младенца. Когда в самом начале ужина княжна,

оборотившись к соседу, с изяществом, пленявшим его сердце, говорила: "Je

crois avoir fait la connaissance d'un gentilhomme qui vous etait apparente

en Pologne l'ete dernier" или: "La beaute des dames da la cour d'Angleterre

me met dans le ravissement. On ne peut voir une dame plus gracieuse que

votre reine, ni une coiffure plus belle que la sienne", оба, лорд Фрэнсис и

граф, выказывали величайшее недоумение. Один настойчиво потчевал ее хреном,

другой свистнул своего пса и заставил его выпрашивать мозговую косточку. Тут

уж княжна не выдержала и расхохоталась, и Орландо, через кабаньи головы и

чучела павлинов поймавший ее взгляд, расхохотался тоже. Он на нее смотрел,

он хохотал, но вдруг смех замер на его губах. Кого он любил, спрашивал он

себя, захваченный вихрем чувств, что он любил доныне? Старуху, он отвечал

себе, - кожу да кости. Румяных потаскух без числа. Нудную монашку. Грубую,

зубастую авантюристку. Сонный тюк кружев и жеманства. Прошедшая любовь была

- угасший пепел, тлен, не более того. Радости ее - до жути пресны. Странно,

как еще ему удавалось, извлекая их, удерживать зевоту. Да, пока он смотрел,

кровь в нем плавились, лед таял и тек вином по жилам; он слышал звон ручьев,

пение птиц, ключ бил сквозь зимние снега; мужество его очнулось - он сжимал

в руке кинжал, звал на бой врага свирепей мавра и поляка; он нырял в пучину;

опасность затаилась в расщелине, как роковой цветок; он увидел этот цветок,

протянул руку... словом, он одним духом источал один из самых пламенных

своих сонетов, когда княжна адресовалась к нему:

- Не будете ли вы добры передать мне соль?

Он залился краской.

- С превеликим удовольствием, сударыня, - отвечал он на безукоризненном

французском. Ибо, благодарение Небесам, он владел этим языком как родным.

Материна горничная его обучила. Хотя, быть может, лучше бы ему не знать

этого языка вовсе, не отвечать на этот голос, не покоряться свету этих

глаз...

Княжна продолжала. Кто эти болваны рядом с нею, спрашивала она, с

повадками конюхов? Что за тошнотворную пакость они суют ей на тарелку? И

неужто английские собаки едят с людьми за одним столом? И неужто это чучело

в конце стола, со всклоченной, как Майский шест, прической (comme une grande

perche mal fagotee), - в самом деле королева? И неужто же всегда король

пускает слюни? И который же из тех хлыщей Джордж Вильерс? Вопросы эти сперва

огорошили Орландо, но задавались они с такой резвой хитрецой, что он не мог

удержаться от смеха; и, по безмятежным лицам сотрапезников заключив, что те

не понимают ни слова, он отвечал ей с той же откровенностью и на столь же

безукоризненном французском.

Так было положено начало близким отношениям, вскоре вызвавшим

возмущение двора.

Все заметили, что Орландо оказывает москвитянке куда больше внимания,

чем велит простая учтивость. Их постоянно видели вместе, и, хотя беседа их

была недоступна остальным, велась она так живо, то и дело перемежалась

такими улыбками и потуплением взоров, что и круглый дурак сразу бы

догадался, что к чему. Более того - самого Орландо будто подменили. Никогда

еще не наблюдалось за ним такой прыти. Куда девалась мальчишеская

неловкость; из хмурого недоросля, чувствовавшего себя в гостиных как слон в

посудной лавке, он превратился в благородного мужа со зрелым достоинством

манер. Вел ли он москвитянку (так ее называли) к саням, хватал ли оброненный

ею грязный носовой платок, оказывал ли одну из прочих услуг, которых

владычица души ждет и жадно предугадывает влюбленный, - то было зрелище,

способное зажечь тусклый взор старика и заставить учащенно биться молодое

сердце. И все это, однако, мрачила туча. Старики пожимали плечами. Юнцы

исподтишка хихикали. Все знали, что Орландо помолвлен с другой. Леди

Маргарет О'Брайен О'Дэр О'Рэйли Тайрконнел (ибо таково было подлинное имя

Ефросинии его сонетов) носила на среднем пальце левой руки роскошный сапфир,

подаренный Орландо. Это она имела исключительное право на его внимание. И

тем не менее она могла переронять на лед все свои платки до единого (а их у

нее было много дюжин), - Орландо и не думал за ними наклоняться. Она по

двадцать минут ждала, пока Орландо отведет ее к саням, и в конце концов

смирялась с услугами своего арапа. Когда она бегала на коньках - а бегала

она весьма неловко, - никого не было рядом, чтобы ее ободрить, и, когда она

плюхалась на лед, а плюхалась она довольно тяжело, - никто не помогал ей

встать, никто не отряхивал снег с ее юбок. И, флегматичная от природы,

неспособная обижаться и меньше всех готовая поверить, что какая-то

иностранка может увести у нее из-под носа Орландо, все же и сама леди

Маргарет в конце концов вынуждена была заподозрить, что ее покою кое-что

грозит.

И то сказать, дни шли, а Орландо давал себе все менее труда скрывать

свои чувства. Под тем или иным предлогом он покидал общество сразу после

ужина или спешил улизнуть от конькобежцев, когда те затевали фигуры для

кадрили. И тотчас замечалось и отсутствие москвитянки. Но более всего бесило

придворных, жалило их в самое чувствительное место (каковым у них является

тщеславие) то, что парочка на глазах у них частенько ускользала за шелковую

ленту, отгораживавшую королевскую площадку от остальной реки, и терялась в

толпе простонародья. Потому что княжна вдруг топала ножкой и кричала: "Уведи

меня отсюда! Ненавижу твой английский сброд!" - каковым словом она

обозначала как раз английский двор. Она уже не в состоянии это выносить,

говорила она. Старухи богомолки пялятся на твое лицо, наглые юнцы не дают

проходу. От них воняет. Собаки путаются под ногами. Чувствуешь себя как в

клетке. В России - там реки шириною в десять миль, скачи себе в карете цугом

и за целый Божий день души не встретишь. К тому же ей хотелась посмотреть

Тауэр, и лейб-гвардейцев стражников, и головы на Лондонских воротах, и лавки

ювелиров. И Орландо отправлялся с нею в город, показывал лейб-гвардейцев

стражников, головы мятежников, скупал все, на что в лавках падал ее взгляд.

Но этого было недостаточно. Обоим все пламенней хотелось побыть наедине,

подальше от пересудов и сплетен. И вместо Лондона они сворачивали в другую

сторону и скоро оказывались в промерзлых верховьях Темзы, где, кроме морских

птиц да какой-нибудь деревенской бабы, колющей лед в напрасной надежде

нацедить ведро воды или тщившейся набрать сухих щепок для растопки, им не

встречалось ни души. Бедняки держались поближе к своим хижинам, а публика

почище, те, кому это по карману, подавались в город в поисках тепла и

удовольствий.

И таким образом, Орландо и Саша, как он прозвал ее для краткости и еще

потому, что так звали белого русского песца, который был у него в детстве, -

создание нежное, как снег, но с зубами тверже стали; однажды он так куснул

Орландо, что отец приказал его убить, - и таким образом, они владели Темзой

нераздельно. Разгоряченные коньками и страстью, они валились в снега

пустынного плеса, отороченные желтыми прибрежными ветлами, и Орландо

заключал ее в объятия под огромной шубой, и впервые, впервые в жизни он

лепетал, наслаждался счастием любви. Потом, утолив восторг, оба истомно

лежали на снегу и Орландо ей рассказывал о других своих возлюбленных:

деревяшки, тлен, одно недоразумение - вот что они были такое в сравнении с

нею. И, посмеиваясь над его горячностью, она снова заключала его в объятия и

снова целовала. И они дивились, как это лед не плавится от их накала, и

жалели бедную старушку, которой, не имея естественных ресурсов для его

растопки, приходилось орудовать старым косарем. А потом, окутавшись своими

соболями, они болтали про все на свете: про путешествия и виды; про

язычников и мавров; про чью-то бороду и чьи-то брови; про то, как она с руки

кормила крысу под столом; про шпалеры, что вечно волнует ветер в коридорах

замка; про то лицо; про то перо. Ничто не было ни слишком мелким для их

бесед, ни чересчур великим.

Но вдруг на Орландо находил один из приступов его тоски - из-за

старухи, жалко топтавшейся на льду, а то и вовсе без причин, - и он ничком

ложился на лед, смотрел на промерзшую воду и думал о смерти. Ибо прав тот

мудрец, который уверяет, что счастье всего на волосок отделено от тоски; и

рассуждает далее, что это - близнецы, и извлекает отсюда умозаключение, что

всякая крайность в чувствах отдает безумием; рекомендует нам искать спасения

в лоне истинной (в его случае анабаптистской) Церкви, являющейся

единственной гаванью, якорем и прибежищем и прочее, и прочее для тех, кого

швыряет на волнах этого безжалостного моря.

- Все кончится смертью, - говорил Орландо, садясь, с потемнелым от

тоски лицом. (Ибо дух его тогда, как на качелях, метался между жизнью и

смертью, решительно без всяких остановок в промежутке, так что где уж

останавливаться биографу, нет, напротив, ему надо торопиться изо всех сил,

чтобы поспеть за безотчетно горячими, глупыми выходками и дикой

непроизвольностью речей, чем, невозможно отрицать, грешил в те поры

Орландо.)

- Все кончится смертью, - говорил Орландо, садясь на льду. Но Саша,

которая не имела в жилах ни капли английской крови и родилась в России, где

закаты медлят, где не ошарашивает вас своей внезапностью рассвет и фраза

часто остается незавершенной из-за сомнений говорящего в том, как бы ее

лучше закруглить, - Саша смотрела на него во все глаза, смеялась над ним,

потому что он, наверное, казался ей ребенком, и ничего не отвечала. Меж тем

лед под ними остывал, холодил, жалил Сашу, и, потянув Орландо за руку и

заставив встать, она говорила так тонко, остро и умно (но все это, к

сожалению, на французском, который ужасно опресняется при переводе), что

Орландо, забыв о промерзших водах и нависшей ночи, о старухе и тому

подобном, пытался объяснить Саше - ныряя, плескаясь, барахтаясь в образах,

выдохшихся, как и вдохновившие их дамы, - на что она похожа. Снег, пена,

мрамор, вишня в цвету, алебастр, золотая сеть? Нет, все не то. Она была, как

лисица, как олива, как волны моря, когда на них смотришь с вышины, как

изумруд, как солнце на мураве покуда отуманенного холма - но ничего этого он

не видел и не знал у себя в Англии. Он прочесывал весь родной словарь - и не

находил слов. Тут требовался иной пейзаж, иной строй речи. Английский был

слишком очевидный, откровенный, слишком медвяный язык для Саши. Ведь во

всем, что говорила она, как бы она ни разливалась соловьем, всегда что-то

оставалось утаенным; за всем, что она делала, как бы безоглядны ни были ее

порывы, всегда скрывалось что-то. Так упрятан зеленый пламень в изумруде,

так заточено в муравчатом холме солнце. Только снаружи была ясность - в

глубине блуждали огненные языки. Вот загорелись - вот загасли; никогда не

сияла Саша ровными лучами, как английские женщины; но тут, однако, припомнив

леди Маргарет и ее юбки, Орландо осекся, запутался, зашелся, повлек Сашу по

льду быстрей, быстрей, быстрей и клялся, что он настигнет пламя, найдет

оправу, найдет управу, нырнет на дно за перлом и прочее, и прочее, перемежая

слова вздохами со всем пылом, свойственным поэту, когда стихи из него

выдавливает боль.

А Саша все отмалчивалась. Когда, достаточно поговорив про то, что она

лисица, олива, зеленый холм, Орландо ей выкладывал историю своего семейства:

как их род один из древнейших в Британии; как они явились из Рима вместе с

цезарями и вправе двигаться по Корсо (а это главная улица Рима) под кистями

паланкина - честь, он пояснял, даруемая лишь наследникам порфироносцев (в

нем была гордая наивность, довольно, впрочем, привлекательная), и, помолчав,

спрашивал, а где же ее дом? кто ее отец? есть ли у нее братья? отчего она

здесь одна со своим дядей? И почему-то, хотя она отвечала с готовностью,

Орландо делалось не по себе. Сперва он подозревал, что она не столь высокого

происхождения, как ей бы хотелось, или что она стыдится диких обычаев своей

страны, ибо ему приходилось слышать, что женщины в Московии носят бороды, а

мужчины вниз от пояса покрыты шерстью; что те и другие смазываются салом для

тепла, рвут мясо руками и живут в лачугах, где английский дворянин

посовестится держать и скотину; и потому он решил не наседать на нее с

расспросами. Однако, поразмыслив, он сообразил, что молчание объясняется

какими-то другими причинами: ведь у самой Саши на подбородке не наблюдалось

ни единой волосинки, облекали ее бархаты и жемчуга, и, судя по манерам,

воспитывалась она отнюдь не в загоне для скота.

Но если так - что же она от него таила? Эти сомнения, составлявшие

фундамент его любовного неистовства, были как зыбучие пески под монументом:

вдруг оползая, они трясут все сооружение. Вдруг Орландо охватывала

нестерпимая тревога. И он полыхал таким гневом, что она не знала, как его

унять. Возможно, она и не хотела его унимать; возможно, эти припадки ярости

ее забавляли и она нарочно их вызывала. Непостижимо уклончива московитская

душа.

Продолжая, однако, нашу повесть, - однажды они умчали на коньках дальше

обычного и оказались там, где, стоя на якоре, вмерзли в Темзу корабли. Был

среди прочих и корабль московитского посольства, кивавший с топ-мачты двумя

черными орлиными головами в просторной оторочке искрящихся сосулек. Саша

оставила на борту кое-что из платья, и, сочтя, что на судне никого нет, они

взобрались на палубу и пустились на розыски. Помня некоторые происшествия из

своего прошлого, Орландо бы ничуть не удивился, обнаружив, что кое-кто уже

успел найти там приют, да так оно и вышло. Они только начали разведку, когда

приятный молодой человек, хлопотавший над свернутым канатом, оторвался от

этого занятия, сообщил, очевидно (он говорил по-русски), что он один из

команды и готов помочь княжне найти то, что ей угодно, зажег свечной огарок

и скрылся с нею вместе в корабельных недрах.

Время шло, и Орландо, окутанный и разогретый собственными мечтами,

думал все о приятном: о своей драгоценности и ее редкостности, о том, как он

сделает ее своей - неотменимо и неотторжимо. Конечно, тут громоздилось

множество препятствий. Саша твердо решила не покидать Россию, ее замерзших

рек, буйных коней, мужчин, она рассказывала, перегрызавших друг другу

глотки. Конечно, сосны, и снега, повальный блуд и бойня не ахти как его

прельщали. Равно нисколько не тянуло его расстаться со здешними милыми

забавами и сельскими обычаями, бросить службу, погубить карьеру; ходить на

северного оленя вместо зайца, пить водку вместо мадеры и прятать нож за

голенищем - Бог знает для чего. И однако, на все это - и даже на большее -

он был готов ради Саши. Ну а что до венчания с леди Маргарет, хоть и

назначенного на будущий четверг, - это была столь явственно нелепая затея,

что он почти выбросил ее из головы. Родня невесты его осудит за то, что

отверг такую даму; друзья будут потешаться, что он сгубил великолепнейшую

карьеру ради какой-то казачки и унылых заснеженных равнин, - что ж, все это

пустяки в сравнении с самой Сашей. Первой же темной ночью они сбегут на

север, а оттуда в Россию. Так он задумал; так он рассуждал, меря шагами

палубу.

Очнулся он, поворотив на запад, при виде солнца, апельсином повисшего

на кресте Святого Павла. Кроваво-красное, оно стремительно снижалось.

Значит, уже вечер. Тотчас Орландо охватили темные предчувствия, мрачившие

даже самые самонадеянные его помыслы о Саше, и он бросился туда, куда, он

видел, они удалились, - в сторону корабельного трюма; и - не раз наткнувшись

в темноте на ящики и бочонки - наконец, по тусклому свечению в дальнем углу,

он понял, что они там. На секунду он их увидел: увидел Сашу у матроса на

коленях; увидел, как она наклонилась к нему, увидел их объятия, - и все

исчезло, застланное багровым туманом его ярости. И он так взвыл от муки, что

весь корабль зашелся эхом. Саша кинулась их разнимать, не то он удушил бы

матроса прежде, чем тот успел выхватить тесак. И Орландо сделалось так

скверно, что его уложили на пол и вливали в него бренди, пока он не

оправился. А потом его усадили на мешки, и Саша хлопотала под ним, мелькала

перед его расплывавшимся взором - и нежно, и хитро, как укусившая его

лисица, то ластясь, то сердясь, так что уже он сам готов был усомниться в

том, что видел. Свеча ведь оплывала - верно? И бродили тени - не правда ли?

Ящик, она сказала, был чересчур тяжел, матрос ей помогал его тащить. На

мгновение Орландо ей поверил, - кто поручится. что гнев не подсунул ему как

раз то, что он больше всего боялся обнаружить? Но тотчас, с удвоенной

яростью, он осыпал ее упреками во лжи. Тут уж Саша побелела, топнула ножкой;


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-10-01; просмотров: 262. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.142 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7