Студопедия Главная Случайная страница Задать вопрос

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Достигается потом и опытом безотчетного неба игра…» Осип Мандельштам и Данте.




Первые подступы к погружению в пространство Данте Осип Мандельштам совершает в самом начале тридцатых годов. Осип Эмильевич в это время – почтенная тень блистательного самого себя, мумия ушедшей эпохи. На поэтическом небосклоне Мандельштама давно как нет, в памяти поколений читателей и творческих деятелей его юный «щегловитый» образ стремительно теряет очертания. С 1925 по 1930, его поэтический голос молчит. Мандельштам пишет прозу, много переводит, но стихотворений нет. \На дворе – «черный Бархат Советской ночи». Поэт и человек «мечутся по табору улицы темной». Губы шевелятся, но шевеление это не проходит даром. В воздухе пахнет свежей хвоей и топором.

Возвращение к творчеству, возвращение к жизни для Мандельштама начнется с путешествия в Армению, с голоса древнего мира, с опыта жизни первых людей. Далее будут Ленинград, арест, ссылка, неприкаянное шатание по стране, прыжок из окна, снова тюрьма, больница, ссылка. И вот, весь этот морок, все это хождение по мукам, способные не просто заставить умолкнуть любого гения, но и способные просто-напросто похоронить любого человека, будто только «щекочут Мандельштаму бок», будто только раздувают плавильное пламя его поэзии. Происходит совершенно необъяснимое чудо – тень и мертвец обретают ангельский голос. Это все тот же Мандельштам – удивительно органичный, чувствительный к звуку, единственный, кто в советской стране работает в поэзии с голоса, но это уже и другой человек, другой поэт – умерший и воскресший. В этой поэзии Воскресения гораздо меньше смерти, и лобных мест – в них все больше холмов, земли и неба.

Я должен жить, хотя я дважды умер,

А город от воды ополоумел:

Как он хорош, как весел, как скуласт,

Как на лемех приятен жирный пласт,

Как степь лежит в апрельском провороте,

А небо, небо -- твой Буонаротти...

1935г Воронеж. [3]

В жизни после смерти, в преодолении смерти и всего того, что она сковала (в том числе и живые поэтические силы) – можно и должно искать то новое качество, которое приобретает возрожденное слово Мандельштама. Удивительнее же всего то, что это происходит в страшное, мучительное время, время по сравнению с которым «времена Веспассиана» - дворовое хулиганство.

Повторимся, что речь идет не об эскапизме, не об отрыве поэзии от образов грешной и липкой земли и предпочтении им лазури Микеланджело. Поэзия Мандельштама Новых стихов и Воронежских тетрадей – поэзия, прежде всего кровавого пота, морового опыта, личного мужества, и гражданской честности. Эта поэзия уже не делает различий между гражданской лирикой и элегическим пейзажем. Здесь быть подлинным современником своего века так же важно как быть художником в перспективе вечности. Первое неминуемо подразумевает второе и наоборот. Повторимся - погружение в львиную пропасть своей эпохи и есть залог прорыва к бесконечному и (Мандельштам подчеркивает!) прижизненому небу.

Я скажу это начерно, шепотом,

Потому, что еще не пора:

Достигается потом и опытом

Безотчетного неба игра.

И под временным небом чистилища

Забываем мы часто о том,

Что счастливое небохранилище -

Раздвижной и прижизненный дом.

9 марта 1937[4]

Истинный поэт двадцатого века есть тот же Дантовский Улисс, прорывающий некую преграду между миром и собой. В Мандельштамовском «Пора вам знать – я тоже современник!» слышны ноты призыва героя Трои к своим спутникам. Улиссовский выход за границы мира, прорыв к новому знанию и свету - все это суть поступки Мандельштама-автора (самого себя при этом называющего щеглом!) В этом контексте совершенно не удивительно (хотя чудо этого синергетического эффекта необъяснимо) что «Квартира ..» и «Мы живем, под собою не чуя страны…», формально послужившие причиной ареста и ссылки поэта, рождаются contemporaneamente[5] с вершиной русской поэтической науки - «Восьмистишиями», в которых язык и слово Мандельштама приобретают свойства «дуговой растяжки» - смысловой молнии.

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

И твой, бесконечность, учебник

Читаю один, без людей,

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

ноябрь 1933 — июль 1935.[6]

Именно на этом тайном сломе поэтического творчества, когда падение в глубины века есть суть расширение пространства языка и мира мы и должны вернуться к предмету нашего разговора - разговора о Данте. И по своему структурному построению-маршруту и по своей форме-идее «Комедия» - есть не что иное, как отражение некоего внутреннего опыта падения, переходящего в полет. Вернее даже – она и есть сам полет. Данте падает в гигантскую общественно-экономико-политическую воронку современной ему Европы, другими словами – Ад, и, что удивительно, не ломает ни единого ребра. Закрыв глаза и открыв их снова, он обнаруживает себя в Земном Раю, но и это еще не предел. Пространство ширится, мир уже не вмещается в слова, не помогают ни вожатые, ни доктрина, ни сам язык. Страх, который претерпевает поэт в Эмпирее – не уступает, а то и превосходит по своей силе всю сумму человеческих ощущений от пребывания в девяти кругах Северного полушария. Но страх этот иного плана – это страх творца перед творением, страх художника перед белым листом, в нем - ощущение восторга перед открывающейся в своей полноте бесконечностью мира.

Шесть веков спустя Осип Эмильевич Мандельштам возьмет на себя тот же Дантов (Сизифов ли?) труд преображения земного в небесное. Его жизнь и творчество (что в конечном итоге одном и тоже) в середине тридцатых годов всецело устремятся по путям великого Флорентинца. И в этом плане нет ничего удивительного, в том, что в 1933 году, в самый «неподходящий» временной период, Мандельштам пишет в стол! гигантский «Разговор о Данте» - своего рода доктринальное, классическое по меркам самого Мандельштама произведение о материи поэтического творчества вообще, о его возможностях и путях выживания в настоящем и будущем. Суровый русский (да и что греха таить) всеевропейский Дант для Мандельштама предстанет в совершенно новом качестве – качестве гумуса, плодородного слоя земли, в который должно опустить росток живого слова, для того что бы оно напиталось соками, дало всходы. Данте Мандельштама - это партитура, которую необходимо разыгрывать заново бесконечное количество раз, чтобы приучить язык к свободе. Данте «Разговора о Данте» - не памятник литературы, не монумент, а материал ждущий своего мастера, неподатливый, жесткий, но таящий в себе тонны ценностных прожилок.







Дата добавления: 2015-10-15; просмотров: 69. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.014 сек.) русская версия | украинская версия