Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

История России 5 страница




Город был выстроен — небольшой, обнесенный высокой стеной. Место для него было выбрано на пологом склоне Сьерра-Морена, к северо-западу от Кордовы, откуда открывался прелестный вид на реку Гвадалквивир.. Строительство началось около десяти лет тому назад, и все еще не было завершено… Было задумано, что город будет состоять как бы из трех ступеней. Первая, самая высокая, предназначалась для дворца, который был уже вполне готов. На строительстве в поте лица трудились десять тысяч строителей, да к тому же здесь было еще около полутора тысяч тягловых скотов — мулы, ослы, верблюды… Каждый день укладывали около шести тысяч новых камней. Кровли покрывали золотым и серебряным листом…

С каждой из гигантских ступеней открывался по-своему красивый вид. Ниже резиденции владыки раскинулись прелестные сады и вольеры для экзотических животных и птиц. Еще ниже должны были располагаться государственные учреждения, жилища придворных, общественные бани, торжище, мастерские ремесленников, монетный двор, казарма для многочисленной стражи и мечеть.

Хоть Захра и сопровождала владыку в его поездках туда в первые годы строительства, он изумил ее несказанно в день всеобщего переселения в новый дворец из Кордовы.

Когда они приблизились к городским воротам, он попросил се поднять глаза. Она увидела собственный мраморный бюст прямо над огромными воротами. Она безмолвно устремила глаза на мужа, а он объявил ей, что город отныне именуется Мадинат-аль-Захра — «Город Захры».

— Не лучше ли будет назвать его Мадинат-аль-Айша — в память о давней твоей подруге, на чьи деньги и ведется строительство? — сказала она, прижав руку к бешено бьющемуся сердцу. Она знала, что он откажется — ведь именно ее, Захру, он любил больше всех. Но она чувствовала себя обязанной хотя бы предложить ему — это была дань памяти Айши… О, Аллах! Какая же это честь для женщины! Кто еще удостоился подобного?..

…А вот теперь у Абд-аль-Рахмана новая страсть. Рабыня Страсти Зейнаб всецело захватила его. Захра вздохнула… В душе у нее вновь вспыхнула ревность. Права ли Таруб? Эта женщина никогда не лжет, даже самой себе. Она добра, рассудительна и предельно честна.

Но всякий раз, глядя на Зейнаб, Захра чувствовала неудержимую черную злобу. Похоже, справиться с этим она не сможет. Какое право имеет эта девчонка похищать у нее калифа, любимого мужа?.. А что, если Зейнаб родит? Прежде она никогда не беспокоилась, что дитя какой-нибудь наложницы поколеблет незыблемое положение ее сына. Ведь Абд-аль-Рахман раз и навсегда решил, что Хакам наследует его престол! А что, если он вдруг передумает? Что, если любовь к Зейнаб лишит его разума? Захра лихорадочно рассмеялась…Зря она так отчаивается. Ничто не угрожает ни ей, ни сыну… И все же, все же… Седина в бороду — бес в ребро. Вдруг…

Ее пылающего гнева не усмирило известие о том, что Зейнаб со слугами перевезли в Аль-Рузафу.

— От кого это ее так оберегают? — с горечью говорила она Таруб. — Это смешно! Просто нелепо!

Светло-карие глаза Таруб светились искренним участием, когда она успокаивала подругу:

— Не терзай своего сердца, Захра. Калиф просто играет роль озабоченного любовника — ему это приятно. К тому же просто хочет на время уединиться с новой игрушкой. Это вполне естественно. Разве ты не помнишь, как в юности он перевозил нас с тобой в летнюю резиденцию? Когда Зейнаб поправится, он привезет ее назад. Кстати, помни, что Аль-Рузафа находится северо-западнее Кордовы, а Мадинат-аль-Захра, напротив, к юго-востоку от города. Так что калиф будет больше времени проводить в седле, нежели в жарких объятиях Рабыни Страсти. — Таруб хихикнула. — Зейнаб молода и наверняка насмерть перепугана случившимся. Какими бы баснями ни утешал ее калиф, она далеко не глупышка и прекрасно понимает, что шансы отыскать злоумышленника ничтожно малы. Так что он увез ее в Аль-Рузафу отчасти для того, чтобы утешить и успокоить бедную девочку…

Но Зейнаб вовсе не была напугана. Она отчаянно злилась на то, что кто-то осмелился решиться на отравление. А ведь она была уверена, что у нее нет врагов! Наверняка это какая-нибудь глупенькая девчонка, искренне верящая в то, что если она уберет с пути Рабыню Страсти, то владыка снизойдет до нее! Непохоже было, что она когда-нибудь узнает имя отравительницы, но теперь придется всегда быть настороже. В гневе сверкала она глазами, глядя, как ее одежду выносят из комнаты, чтобы спалить, — Хасдай-ибн-Шапрут был неумолим.

— Это смешно! — бушевала она. — Не могут же все мои платья быть пропитаны ядом! И считай, что все мои драгоценности пропали: уксус испортит их! Да провались он, этот въедливый лекаришка, со своими советами!

— Он спас тебе жизнь, госпожа, — резко бросила Ома. — И что в сравнении с этим какие-то тряпки и побрякушки? Кстати, калиф клятвенно пообещал одеть тебя как принцессу крови! Весь шелк, присланный Доналом Раем, уйдет на новые наряды для тебя.

— А ты откуда об этом узнала? — придирчиво спросила Зейнаб.

— Наджа рассказал. А он знает обо всем, что происходит во дворце. Он знает даже, что госпожа Захра бешено ревнует к тебе калифа. Наджа в дружбе с одной из ее прислужниц.

— Так ты думаешь, что это она покушалась на мою жизнь? — спросила Зейнаб.

— Возможно всякое, — отвечала Ома, качая головой. — Но все же я так не думаю. Ведь несмотря на то, что шансы попасться невелики, злоумышленница наверняка знает, что это может стоить ей жизни. Сомнительно, чтобы госпожа Захра подвергала такой опасности свое положение и саму жизнь просто из-за глупой ревности и зависти к твоей юности. Нет, скорее всего, на это отважилась какая-нибудь мелкая сошка и круглая дура…

Они отправились в Аль-Рузафу через Кордову и ехали по той самой знаменитой ковровой дорожке, соединявшей Мадинат-аль-Захра со столицей. Зейнаб поразило величие Кордовы, и она принялась умолять калифа позволить ей поглядеть город.

— Что ж, можешь отправляться с Наджей и вооруженным стражником, — разрешил Абд-аль-Рахман. — Если я собственной персоной появлюсь на улицах, сбежится весь город. Я всегда соблюдаю дистанцию, иначе народ не будет меня почитать.

— Тогда расскажи мне об истории города, — взмолилась она столь страстно, что калиф расхохотался.

— Любая другая на твоем месте попросила бы меня указать ей кратчайший путь к базару, где она могла бы накупить себе всяких побрякушек! А ты, удивительная женщина, желаешь узнать историю Кордовы! Хорошо, моя радость, я расскажу. Город основало племя, именуемое карфагенянами, позднее его завоевали румийцы. Затем наступило царствование визиготов, ну а через две сотни лет на смену им пришли мы, мавры. Население здесь составляет около миллиона человек. В Кордове шестьсот мечетей, восемьдесят школ, где можно получить прекрасное образование, и еще публичная библиотека, где собрано около шестисот тысяч томов. Хасдай мечтает, что когда-нибудь здесь будет основан медицинский университет, и со временем так оно и будет, ибо я всецело согласен с моим лекарем. Ведь все наши врачи до сих пор ездят учиться в Багдад…

— Что это за цифра такая — шестьсот тысяч? Это больше миллиона? — растерянно спросила Зейнаб, и он снова рассмеялся.

Зейнаб ехала по городу в компании Омы и Наджи в крытых носилках, окруженных вооруженной стражей, закутавшись в черный яшмак до самых глаз. У нее просто разбегались глаза — настолько здесь все было удивительно, потрясающе… Когда «И-Тимад» причалила к гавани Кордовы, ее тотчас же препроводили на борт более легкого суденышка, на котором по реке она доплыла до Мадинат-аль-Захра. Тогда у нее не было возможности осмотреть город, да и не до того ей было…

Похоже, торговля здесь процветала — ведь Кордова славилась мастерством серебряников, шорников, да к тому же здешние женщины владели удивительным искусством вышивки по шелку. По улицам Кордовы расхаживали люди со всех концов света. Чужеземные лица и удивительные одежды поразили Зейнаб. Она уже знала, что калиф тратит ежегодно около трети государственного дохода, то есть порядка шести миллионов динаров, на строительство и реконструкцию каналов и ирригационных систем. Об этом ей с гордостью рассказывал Наджа.

— Кордова, — похвалялся он, — самый дивный город в мире и самый процветающий!

— Ну и как тебе понравился город? — спросил калиф, когда они, до смерти уставшие, воротились во дворец Альказар.

— Кордова прекрасна, — честно сказала Зейнаб. — Но все же я не хотела бы жить в столь огромном городе. Мадинат-аль-Захра в сравнении с Кордовой кажется маленькой и уютной. И никогда прежде мне не приходилось видеть сразу столько иностранцев!

На следующий день они продолжили путешествие в Аль-Рузафу. Дворец, бывший когда-то летней резиденцией правителя, был практически в запустении — косвенно виной тому был новый город Мадинат-аль-Захра. И тем не менее место было весьма романтическое: на берегу реки, где раскинулись роскошные сады… Дворец был построен первым правителем из рода Абд-аль-Рахманов — и это была точнейшая копия первой Аль-Рузафы, дворца, возведенного калифом Хишамом на берегах Евфрата в окрестностях Багдада. Воды реки питали пышные сады. Зейнаб была просто очарована.

Она обосновалась в маленьком мраморном строении дивной красоты в самой середине сада на берегу искусственного озерка. В самом же центре озера на островке стоял сказочно прелестный летний павильон. Калиф пообещал Зейнаб, что они непременно посетят его…

Новое жилище полюбилось Зейнаб. В нем была просторная и светлая комната для дневного отдыха — там можно было играть в шахматы или петь, подыгрывая себе на ребеке. Была здесь и спальня, и маленькая баня, и две уютных комнатки для Наджи и Омы, и кухонька, где Наджа ловко стряпал изысканные кушанья. Зейнаб просто в ладоши хлопала от удовольствия.

— И здесь никого кроме нас не будет! — радовалась она.

— Тебе так не по душе гарем? — спросил калиф, поглаживая ее золотые косы. — Тебе настолько неприятно общество прочих женщин?

— Если бы ты знал, в какой обстановке я воспитывалась, ты прекрасно понял бы меня, — отвечала Зейнаб. — В Бен Мак-Дун кроме пары служанок, матери да нас с сестрою женщин не было. Мать моя занималась только сестрой, а я была предоставлена себе самой большую часть времени. Ома — первая моя подруга в жизни. И, наверное, поэтому мне не нравятся женщины: они все время сплетничают, а порой могут быть и жестокими. Мой характер таков, что мне доставляет куда больше удовольствия познавать мир, нежели часами прихорашиваться. А женщины в гареме пребывают в праздности и лености. Я же почти ничего не видела, пока не прибыла в Аль-Андалус. А здесь столько всего! И сколькому можно научиться! Из меня сделали Рабыню Страсти, умеющую лишь дарить и испытывать наслаждение — но ведь это неестественно, особенно теперь, когда глаза мои открылись на мир! Надеюсь, я не слишком расстроила тебя, добрый мой господин, поверь, я вовсе этого не хотела! Ты так ласков со мною!

…Она воистину чудо, думал Абд-аль-Рахман, лежа рядом с нею на широком ложе. Сперва она лишь распалила его страсть, как ни одна женщина прежде, да и теперь нет ему от нее ни в чем отказа. Но сколько еще скрыто в этой девочке-женщине, волею судьбы ставшей его собственностью! Каждый день она чем-нибудь изумляла его. Как жаль, что она вошла в его жизнь на ее закате! Найди он такое чудо в юности, какой великой расе положили бы они начало!..

— Ты никогда не расстроишь меня, Зейнаб, — чистосердечно ответил он. Помолчав, вдруг сказал:

— Я слышал об одной игре, которой якобы обучают Рабынь Страсти. Она называется «Роза в Оковах». Учил ли тебя этому твой наставник Карим-аль-Малика? — Голубые глаза владыки пристально изучали Зейнаб.

Девушка кивнула. Да, это была потрясающая игра, одна из самых сладких любовных пыток. Но она была не вполне уверена, что калифу это под силу, невзирая на его отнюдь не слабое здоровье.

— Хорошо, давай поиграем, мой господин, прошу лишь позволить мне верховодить в игре. Понимаешь, это может быть опасно… Ты уже пробовал раньше?

— Только в юности, — признался он. — Я согласен на твои условия.

— Тогда приготовлю все… — она поднялась с ложа. — Очень скоро, мой господин, я буду в полной твоей власти.

Он наблюдал за нею исподтишка из-под полуопущенных век. Она воротилась, неся золотую корзиночку, в которой лежали «любовные шарики», четыре шелковых шнура, неширокая белая шелковая лента, огромное пышное перо и еще одно длинное, заостренное перо белой цапли. Поставив корзиночку подле ложа, она легла, раскинув в стороны руки и ноги, произнеся с обворожительной улыбкой:

— Молю о пощаде, мой господин. Связанная, я буду совершенно беззащитна, и ты сможешь сделать со мною все, что тебе заблагорассудится. Я не смогу воспротивиться…

Глаза калифа чуть расширились. Она ни разу не отказала ему ни в чем — и тем не менее он никогда не ощущал полной власти над ее телом и душой. Что-то неуловимое всегда тревожило его, подобно тому, как песчинка щекочет устрицу, попав между створок… Она была его рабыней, к он жаждал осязаемого доказательства тому, что может и вправе распорядиться ее жизнью. К собственному изумлению, он полюбил эту деву — ну что ж, если она и не отвечает ему взаимностью, ей придется признать его своим властелином!

Он извлек из корзиночки шелковые шнуры и крепко, хотя и нежно, привязал ее запястья к изголовью, а щиколотки — к изножью постели: он просто сделал четыре петли, которые и накинул на резные столбики, которыми было украшено ложе. Такие же петли он затянул вокруг тонких запястий и щиколоток.

— Сопротивляйся! — отрывисто приказал он. — Я должен убедиться, что веревки крепко держат тебя, не причиняя при атом боли, моя красавица!

— Кто обучил тебя этой игре? — спросила калифа Зейнаб. Она натянула веревки — нет, высвободиться самостоятельно ей не под силу:

— Я накрепко привязана, мой господин! — она слабо улыбнулась.

— Много лет назад, когда я был совсем еще юным принцем, — поведал калиф, — у одного из друзей отца была замечательная Рабыня Страсти. Однажды мы с ним поехали поохотиться, потом я у него заночевал, и гостеприимный хозяин предоставил мне на одну ночь свое сокровище.

Он посмотрел на груди Зейпаб, устремленные вверх, на все ее напряженное тело, и ощутил небывалое волнение.

Она наблюдала за сменой выражений на его лице. Какие же все-таки дети эти мужчины… Но разве не предупреждал ее Карим, что многим по вкусу эти чувственные забавы? Ей еще повезло: некоторым нравится причинять женщине в порыве страсти боль…

— Я завяжу тебе ротик, но лишь на время, красавица моя, — предупредил ее калиф. — Вскоре я найду твоим губкам гораздо лучшее применение… — Он осторожно завязал рот Зейнаб белой шелковой повязкой. — Ты можешь свободно дышать? — заботливо спросил он, склонившись над нею.

Зейнаб закивала. Крайне важно было сохранять полнейшее спокойствие, всецело отдаваясь на милость партнера, — так гласило главное правило игры.

Калиф достал из корзиночки бархатный мешочек, дернул тесемочку, и на ладонь его выкатились серебряные шарики. Затем он медленно ввел их один за другим в ее сладкие недра. Потом какое-то время просто любовался прекрасной своей пленницей. Да, она совершенно беззащитна сейчас! Это еще сильнее возбудило калифа. Скоро, о, очень скоро это дивное тело забьется в пароксизме страсти!

Зейнаб же крайне интересовало, что предпримет он дальше. Она лежала тихо как мышка — ведь малейшее движение заставило бы серебряные шарики пронзить все ее тело сладкой мукой. Как жестоко с его стороны так мучить ее!

Калиф принялся медленно ласкать ее одной рукой. Касания были очень легкими и нежными — ладонь просто лениво скользила по ее шелковистой коже. Он проводил пальцем вокруг сосков — губы калифа тронула улыбка, когда они напряглись и затвердели, подобно розовым бутонам, прихваченным морозцем. От его прикосновений на животе Зейнаб появилась гусиная кожа… Потом рука коснулась венерина холма, затем скользнула в ложбинку между ним и левым бедром, потом погладила округлый зад девушки, прежде чем пропутешествовать вниз по стройной ножке…

Стон девушки заглушила шелковая повязка: шарики все-таки ударились друг о друга в ее недрах, вызвав приступ болезненного наслаждения.

Глаза владыки, полные торжества, устремились на девушку. Взор был красноречив: видишь, милая, ты моя, и я могу сделать с тобою что угодно! Он обхватил ладонями ее маленькую ступню и нежно погладил ее:

— У тебя прелестные ножки…

Губы его прильнули к крошечной ступне, горячий язык принялся ласкать тонкую щиколотку, затем округлое колено, дивное бедро… Язык скользнул было в пах.., но вот калиф уже наслаждается нежным животиком. Потом язык заскользил по нежной ложбинке между грудей — время от времени калиф тихонько дул на разгоряченную кожу…

Тело Зейнаб вытянулось в струночку, шарики внутри нее все ударялись друг о друга, терзая девушку ощущениями необычайной силы. Она снова прерывисто застонала…

Калиф взял со столика пышное перо и принялся водить им по юному телу.

— Приятно тебе, моя красавица? — шепнул он. Роскошное перо скользило вокруг ее грудей ласковыми, дразнящими движениями, затем по животу, потом по ногам… Поводив пером по гладкому венерину холму, калиф внезапно отложил игрушку и довольно сильно нажал всей ладонью на пышный холмик — глаза Зейнаб расширились, она сдавленно вскрикнула от изумления: давление его ладони вызвало новый приступ желания.

Склонившись, Абд-аль-Рахман принялся посасывать по очереди соски — и вот она вся выгибается, и повязка не может уже заглушить страстных стонов… Он стремительно укусил нежный сосок, но тут же лизнул, заглушая боль. Ритм ее дыхания резко участился, калиф этим вполне удовлетворился. Он извлек шарики из ее пылающих недр и, не давая ей опомниться, уселся меж ее раздвинутых ног. Затем, взяв заостренное перышко, он склонился, раздвинул двумя пальцами ее потайные губки — и вот обнажилась жемчужина любви. А мучитель стал самым кончиком пера касаться нежного сокровища, подыскивая нужный ритм касаний, прислушиваясь к дыханию девушки и пристально следя за страстными судорогами дивного тела.

Зачарованный, он глядел, как темно-розовая плоть сочится жемчужным соком, а жемчужина любви набухает на глазах… Но он продолжал водить концом пера вниз и вверх, покуда все тело Зейнаб не выгнулось, не содрогнулось, а потом не рухнуло на ложе в полнейшем изнеможении.

Калиф тотчас же отложил перышко и сорвал повязку с лица Зейнаб, нежно ее целуя и одновременно начиная новую любовную пытку. Язык раздвинул горячие и нежные губы, и она принялась жадно сосать его, одновременно приходя в себя. Но весь он уже был охвачен пламенем — страстные игры возбудили не только Зейнаб, но и его мужское естество. Он сел поверх нежной груди девушки и поднес к ее губкам свой каменный член. Одновременно одна рука его протянулась назад и принялась поддразнивать девушку.

— Развяжи мне руки, — сказала она.

— Нет.

— Ну хоть одну… — молила она.

— Работай лишь губами и язычком, моя красавица, — калиф был неумолим. — Помни, что я твой господин! Покорись воле моей, Зейнаб!

Она начала медленно и покорно вылизывать напряженную плоть, водя язычком вокруг рубиновой головки, а тем временем искусные ласки калифа подарили ей новое блаженство… Он с ума сводил ее дразнящими касаниями, и Зейнаб лишний раз оценила опытность любовника: он был искусен в игре, пожалуй, не меньше, чем она сама… И вновь она содрогнулась всем телом. Какие дивные, подвижные пальцы…

Отпрянув от нее, он властно озирал свою рабу. Потом проник увлажненными пальцами в ее рот:

— Ты обильно истекаешь соками любви, моя красавица, я выполняю свое обещание. Я с радостью буду наслаждаться этим изысканным напитком, Зейнаб. Не родилась еще на свет женщина, подобная тебе, — и ты моя!

Теперь голова калифа покоилась меж ее бедер, а член его снова оказался возле самых губ Зейнаб.

От касаний его языка она страдала мучительно и сладко. Ее благодарные губы страстно ласкали его трепещущий член, язычок нежно скользил по пылающей коже… Обоих поглотили волны страсти. Она дарила калифу блаженство.., и испила восторг сама… Наконец, когда терпение владыки истощилось, он вновь переменил положение и страстно, резкими толчками проник в ее недра, наслаждаясь ее отчаянными воплями.

Мужское естество калифа было больше и тверже, чем когда-либо прежде. Зейнаб ощущала в себе сладкий трепет — трепет неутолимого голода. На мгновение аквамариновые глаза закрылись, она позволила страсти ослепить себя, канула в сладкую пучину… Рабыня Страсти никогда не позволяет себе забыться… И все же какое-то краткое мгновение Зейнаб себя не помнила, витая где-то в радужном сиянии и внимая голосам неземных птиц…

Но Абд-аль-Рахман также не мог больше выносить сладостной муки: он потерял голову, и сок любви обильно хлынул в жаркие недра… Он без сил рухнул на тело любимой, преисполненный горячей благодарности.

— Господин мой, освободи меня! — выдохнула Зейнаб, и калиф успел все же ослабить путы.

— Потрясающе! — сказал он наконец. — Это было просто потрясающе! Ты и впрямь самая искусная на свете Рабыня Страсти. Ты мне дороже всех, моих сокровищ! Я ежечасно благодарю Аллаха за то, что Донал Рай разглядел тебя и отдал в учение Кариму-аль-Малике! Он великий Учитель! Какая досада, что он бросил свое ремесло!

— Я счастлива, что ты доволен мною, мой господин! — нежно проворковала Зейнаб… Карим! Почему доселе при одном упоминании этого имени она мысленно уносится туда, в Аль-Малику, в те безвозвратно ушедшие дни счастья? Безвозвратно ушедшие… Она это знала. Он давно уже женат на другой. Судьба развела их. Навеки. Она не любит Абд-аль-Рахмана, но он добр, к тому же понимает и всецело поощряет ее тягу к ученью. Никогда больше не станет она думать о Кариме-аль-Малике! Никогда! Никогда?..

Несколько недель Зейнаб блаженствовала в Аль-Рузафе. Днем калиф уезжал, но почти всегда возвращался на ночь. Ведь Абд-аль-Рахман был правителем и не пренебрегал своими обязанностями даже в угоду наслаждениям. Он не мог позволить чинушам из правительства править вместо него. Они, конечно, исправно выполняли свои обязанности, а он свои. Еще его дед вывез из северной Европы воинов-славян — их потомки и по сей день составляют личную гвардию владыки и его семейства. В случае необходимости они обязаны предотвращать дворовые мятежи. Сакалибы, как они гордо именовали себя, были преданы одному лишь калифу.

Абд-аль-Рахман разработал целую социальную программу, дающую возможность так называемым «мувалладун» — мусульманам-неофитам — участвовать в делах государства. Эти люди были предками тех, кто ранее придерживался иных верований, но принял ислам после того, как первый Абд-аль-Рахман завоевал Аль-Андалус. Тех же, кто не исповедовал ислам, было в Аль-Андалус меньшинство, но все же они были. И всем было предоставлено право исповедовать свою религию — право, тщательно охраняемое законом. Любой гражданин был вправе иметь собственность и совершать любые обряды, предусмотренные их религией — заключать браки, оформлять разводы, совершать погребения, придерживаться постов… В области торговли также никто не чинил им препонов.

«Неверные», разумеется, платили подати в казну. Им не разрешалось носить оружия и проповедовать свою веру среди мусульманского населения. Они не вправе были свидетельствовать на суде против гражданина-мусульманина. Ограничения эти касались в основном христиан и евреев, но не слишком тяготили тех и других. В Аль-Андалус царили мир и спокойствие.

И при дворе самого калифа люди были самые разнообразнейшие. Конечно же, «мувалладун» — мозарабы (потомки христиан), евреи, берберы, арабы… Абд-аль-Рахману приходилось виртуозно балансировать и быть тонким политиком — ведь единственной его целью было процветание Аль-Андалус. Все это требовало от него немалых усилий — но дед его, эмир Абдаллах, мог бы гордиться своим внуком… Да, калиф был изощренным политиком — вне всяких сомнений. Он пользовался уважением равно как среди христиан, так и евреев, и мусульман… Даже послы иностранных держав нередко пользовались его мудрыми советами.

Поскольку калифу приходилось в поте лица трудиться на благо страны, редкие часы отдыха имели для владыки большое значение. Калиф умел их ценить — как, впрочем, и общество красивых и мудрых женщин. Но с появлением Зейнаб на душу калифа снизошел неведомый прежде сладостный покой. Девушка жила для него одного, ее не заботили дрязги и склоки в гареме. Еще и поэтому калифа до глубины души возмутила наглая попытка ее убрать. Она сделала его счастливым. Он же хотел, в свою очередь, подарить ей счастье и сделать ее существование покойным и безмятежным.

Еще до их отъезда в Аль-Рузафу он отдал приказание произвести некоторые перестройки внутри своего гарема. Так и появились укромные и уединенные покои, нареченные «Двором с Зелеными Колоннами». Это был довольно обширный квадратный двор, обнесенный изящными портиками со стройными колоннами из зеленого агата, присланными калифу из Эйре. Кровли над двориком не было. В самом же центре двора красовался зеленый мраморный фонтан в обрамлении из вызолоченной бронзы. На бортике бассейна располагались двенадцать фигур: с одной стороны лев стоял лицом к лицу с драконом, антилопа — с орлом, а крокодил — с грифом. С другой же стороны таким же образом располагались голубь, сокол и коршун, глядящие на утку, курицу и петуха. Все фигуры были отлиты из чистого золота и обильно усыпаны драгоценными геммами. Изо рта каждой фигуры били чистые струйки. Пол же был выложен белыми и зелеными квадратными мраморными плитами.

Лишь одна узенькая дверь вела во двор из гарема. На противоположной же стороне располагались двери, ведущие во внутренние покои, двери роскошные, двойные, черного дерева, богато инкрустированные золотом. Снаружи и изнутри красовались золотые рукоятки в виде львиных голов держащих в зубах тяжелые кольца. Снаружи покои охраняли сакалибы — все двадцать четыре часа в сутки, вдоль всего портика стояли белоснежные и зеленые фарфоровые ящички, в которых цвели роскошные гардении, в воздух витал дивный аромат…

Внутренние же покои состояли из четырех раздельны комнат — большого зала, где Зейнаб могла развлекать господин, уютной спальни, кухни и нескольких комнат поменьше, для слуг. Все комнаты были богато изукрашены бархатом, шелками и атласом… И мебель тут стояла самая изысканная.

Наджу отрядили на невольничий рынок, чтобы выбрать и купить самую искусную повариху. Выбранную им негритянку по имени Аида привели к самому калифу, который лично отдал ей распоряжения. Прежде всего она поклялась в верности и преданности ему, а также Зейнаб. Пообещала клятвенно, что, если кто-то попытается подкупить ее, она немедленно доложит Надже, который тотчас же проинформирует владыку. Приказывать ей вправе были только госпожа, калиф, Наджа и Ома. Более она никому не должна была подчиняться. И в случае, если кто-то вознамерился бы это оспорить, Аида тотчас должна была указать на злоумышленника Надже.

Обитательницы гарема вяло наблюдали за возведением новых покоев — для одних это было приятное развлечение в их праздности, другим просто не было до этой суеты никакого дела… Но Захра была до глубины души потрясена тем, что творилось у нее под самым носом, да еще в городе, носящем ее имя! Изумление вскоре сменилось гневом. Ведь эта девушка даже не жена — она простая наложница! Конечно, все любимицы владыки имели личные апартаменты, но покои эти ни в какое сравнение не шли с теми, что сейчас возводились для этой дряни Зейнаб! Абд-аль-Рахман и впрямь относился к девушке словно к принцессе крови. Неужели он утратил разум? Или это она подговаривает его намеренно унизить ее, Захру, и всех остальных? А если это так, то чего еще она потребует от одурманенного властелина?

И вновь Таруб пыталась успокоить подругу, но тщетно… Даже старший сын Захры Хакам был потрясен глубиной материнского гнева.

— Но это же прекрасно, что он смог вновь полюбить — и это в его-то возрасте! — великодушно воскликнул Хакам. — Так что же творится с тобой, мама?

— Он осыпает ее бесчисленными милостями и чересчур высоко превозносит! — гневно отрезала Захра. — Он ведет себя как старый дурак! Да полно, в своем ли он уме? Или эта девчонка его приворожила?

— То, что он дарует ей, он ни у кого не отнимает, мама, — а если он и вознес ее высоко, то вправе делать это! — В эту минуту Хакам необыкновенно походил на отца. — Отец в здравом уме и твердой памяти — может быть, даже более, чем когда-либо. И то, что тут не замешано колдовство, тебе прекрасно известно. — Хакам ласково взял мать за руку. — А ты просто занеможешь от этой дикой необузданной ревности… Молю тебя, перестань, иначе навлечешь на себя немилость отца!

Захра вырвала руку:

— Не тебе учить меня, как мне поступать, Хакам! Что же до твоего отца, то неужто ты и вправду думаешь, что меня волнуют его мысли? Старый сатир! Ну и пусть тешится своей Рабыней Страсти! Пусть он сделает ее королевой Аль-Андалус! Моя ненависть неизбывна!

— Ничего не понимаю… — говорил потом принц Хакам подруге матери Таруб. — Госпожа Зейнаб чем-то ее оскорбила? Унизила?

— В определенном смысле да, — отвечала принцу Таруб. — Но сделала она это вовсе не намеренно. Она молода и поразительно красива, мой господин. Должно было так случиться: в один прекрасный день появилась бы другая юная красавица и так же «оскорбила» бы твою мать. Я покорно встречаю старость. Пусть я располнела с возрастом, пусть это дань моей любви к сладостям — но я еще и дала жизнь троим детям и приемлю свою судьбу: она милостива ко мне, слабой женщине. Твой отец почитает меня и добр ко мне. У нас с ним сын и две дочери. Внуки мои многочисленны и дарят мне счастье. Твоя же мать, Хакам, всю жизнь была признанной любимой женой отца. Она видит себя все такой же юной, прекрасной и желанной, как в юности. Каждодневно глядясь в зеркало, она просто не замечает, как стареет. Не то теперь, когда явилась госпожа Зейнаб во всем блеске юности и красоты. Волей-неволей Захре приходится признать, что се молодость миновала. Это больно… И злит ее. Ведь несмотря на любовь к ней твоего отца, он вот уже пять лет не посещает ее опочивальни! Что же до калифа, то он также не спешит записываться в старцы. И в этом ему успешно пособляет юная Рабыня Страсти. У нас, женщин, совсем иная участь… Мы либо смиряемся со своей долей, либо приходим в бесплодную ярость.







Дата добавления: 2015-09-18; просмотров: 154. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.011 сек.) русская версия | украинская версия