Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ГЛАВА ПЯТАЯ




ФРАНЦИЯ И АНГЛИЯ: АБСОЛЮТИЗМ ПРОТИВ ПАРЛАМЕНТСКИХ СВОБОД?

Народам, не получившим такого благословения, как ты, Следует подчиняться тиранам

В то время как ты, великая и свободная, будешь процветать На страх и на зависть им всем.

Джеймс Томсон, 1740

ПАРЛАМЕНТ, ШТАТЫ И ПАРЛАМЕНТЫ

Парламентские свободы и сегодня остаются центральной составляющей английской политической культуры. Так же было и в эпоху царствования Георгов. В XVIII столетии критики режима Бурбонов чересчур решительно отвергали претензии французских парламентов играть такую же роль, что и английский парламент, а историки слишком охотно им верили. Однако многие современники размышляли об их особенностях, используя одина­ковые термины, и многие, включая Берка, считали эти учреждения сопо­ставимыми. В газетах эпохи Ганноверской династии слово «раНетепЬ пе­реводилось как «парламент», и подразумевало исполнение присущих пар­ламенту функций.[154] Во франкоязычном XIII веке оба учреждения назывались «раг1ешеп1», а одинаковое название едва ли закрепилось бы за различными органами. Впоследствии они развивались в разных направлениях, но не со­всем так, как пытался уверить нас Стаббс, принявшийся отыскивать в XIII и XIV веках такой парламент, каким он был в 1870-х годах. Если метод ис­следования заключается в том, чтобы исследовать сначала настоящее, а от


Него идти к событиям прошлого, то выбор изучаемых предметов может ока­заться странным. Стаббс не включал в свое исследование ассамблеи, кото­рые сами именовали себя парламентами, и обсуждал исключительно те со­брания, социальные или сословные представительства, которые были со­поставимы с английским парламентом. Французские парламенты не впи­сывались в эти узкие рамки, и поэтому он сосредоточил внимание только на Генеральных штатах, германских диетах и испанских кортесах.[155] В XIX сто­летии историки, основываясь исключительно на созданных ими самими критериях, решили, что во Франции никогда не было жизнеспособного представительного органа.

И все же английский парламент никогда не был сословной ассамблеей. На раннем этапе своего существования в нем была представлена только знать, клирики и юристы. Высшее и низшее дворянство в конце концов ока­залось в разных палатах, и джентри пришлось уживаться с небольшим ко­личеством буржуа и представителей свободных профессий. По-видимому, французские парламенты не избирались, как не избиралась и палата лор­дов, верхняя палата английского парламента. Многие французы, в том чис­ле и Вольтер, не могли смириться с мыслью, что французский парламент представлял исключительно самого себя. Все же его 190 судей составляли значительную часть «дворянства робы», и сходные сегменты этого социаль­ного слоя были представлены в двенадцати провинциальных парламентах. Сорок два гранда, присоединявшиеся к парижскому парламенту при обсу­ждении важных политических вопросов, представляли «дворянство шпа­ги»: тем не менее историки, как правило, этого не замечают. К оставшейся части французского дворянства они находились примерно в той же пропор­ции, что и 150 пэров английского парламента к джентри при Ганноверской династии. То, что они участвовали в представительстве вместе с судьями, делало французский парламент достойным аналогом палаты лордов. Ток- виль считал парламенты представительными — вероятно, он полагал, что они представляли знать в целом. Поскольку в остальном отношение Токви- ля к парламентам было достаточно суровым, нет оснований подозревать его в предвзятом суждении.

Английский парламент этого периода реже становился предметом дис­куссий. Это была ассамблея землевладельцев, представлявших, по демо­кратическим понятиям, только две тысячи человек. Но увлечение англий­ских историков городскими франшизами и распределением мест заставля­ло их использовать анахронический метод анализа, в царствование Георгов известный только небольшой группе радикалов. В XVIII столетии предста­вительство не было связано с демократическими механизмами. В обществе, скрепленном отношениями патроната и клиентелы, палата лордов в Англии и парламенты во Франции были обязаны и счастливы представлять не толь­ко свое мнение, но также интересы иных личностей и социальных групп, корпораций и отдельных местностей. В этом отношении их функции были сходны. Оба учреждения, представлявшие правящую элиту, считались барь­ером, препятствовавшим вырождению монархии в деспотию. Ламуаньон де Малерб, либеральный цензор и официальный защитник гражданских сво­бод, объявлял, что парламент необходим для сохранения конституции, так как охраняет законы, гарантирующие интересы граждан и ограждающие их от проявлений деспотизма. В 1771 году принцы крови использовали ту же риторику, когда выступили против роспуска парламента: независимость судей защищала общественные свободы от произвола властей.

С незапамятных времен парламентские свободы были краеугольным камнем уникальной культуры английского народа. Они, вероятно, действи­тельно существовали, но почти с уверенностью можно сказать, что на про­тяжении пятисот лет они были главной составляющей национальной ми­фологии. В XV веке Фортескью впервые сделал их предметом националь­ной гордости, отличавшим англичан от жителей континента. В XIV веке финансовая необходимость заставляла многих европейских государей соз­давать сословные представительства, которые могли объединить страну и одобрить введение налогов. Фортескью дал своим соотечественникам со­вершенно неоправданный повод для гордости, сообщив им, что парламен­ты — явление исключительно английское. Это ложное представление все­гда оставалось популярным. Быстро став частью национального самосо­знания, этот миф в некотором смысле реализовался и повлиял на сознание и поведение англичан. Но если англичанам тюдоровской и стюартовской эпохи простительна охватившая их эйфория, то наша вина, состоящая в не­умении строго оценить ситуацию в целом, гораздо серьезнее. Начиная с се­редины 1970-х годов группа ревизионистов во главе с Элтоном и Расселом изучала то, как рассмотрение событий в направлении от настоящего к про­шлому повлияло на историографию. Их мишенью стала вигская историо­графия, отталкивавшаяся от триумфа парламента в XIX столетии и искав­шая в истории прошедших столетий прогрессивные изменения, предопре­делившие счастливый исход событий. В результате они недооценили роль, которую парламент играл в XVI и XVII веках, хотя этот вердикт можно оспа­ривать. Кларк применил ревизионистский подход к изучению XVIII столе­тия и получил похожие результаты, однако его выводы кажутся еще более умозрительными.

Как бы то ни было, ясно, что современники преувеличивали значение парламента. В XVI и XVII веках он работал с перебоями и не был обычным инструментом управления. Парламент обладал неоспоримой монополией на вотирование налогов, однако тюдоровские и стюартовские министры на­ходили способы обойти ее. Насильственные займы, пожертвования и кора­бельные деньги были сомнительными, но эффективными способами полу­чения наличных. Согласия парламента испрашивали в исключительных слу­чаях, когда вотировались налоги на чрезвычайные нужды, оборонительную или наступательную войну, а не на обычные расходы правительства. Авто­ры двух современных монографий утверждают, что финансовые полномо­чия парламента были еще меньшими.[156] Один из них высказывает предполо­жение, что при первых Тюдорах налоги проводились через большие советы (обычно это была палата лордов без палаты общин), а не через парламенты. Другой автор полагает, что при Елизавете одобрение парламентом налогов было простой формальностью: оно предоставлялось всегда, а в одном слу­чае одному из чиновников было поручено подготовить билль о предостав­лении субсидий, вошедший в парламентские протоколы еще до того, как парламент собрался. В обоих исследованиях тюдоровские парламенты оказываются ближе к той традиционной характеристике, которую некото­рые историки дают французским провинциальным штатам.

Без сомнения, английский парламент обладал законодательными пол­номочиями, размер которых стал критерием сравнения Англии с Франци­ей, где законы творил король. Однако в Англии акты законотворчества бы­ли редкостью: закон был экстраординарной мерой, призванной искоренять злоупотребления. Общество не было подготовлено к тому, что закон мог использоваться как постоянный механизм, работающий во благо людей, по мнению которых будущее приносило с собой не прогресс, а упадок.[157] Во Франции, насколько можно судить по высказываниям монархов и полити­ческих мыслителей, процесс законотворчества проходил несколько иначе. В законотворчество входили различные действия правительства, начиная от заключения договоров и заканчивая дарованием хартий и обеспечением чеканки монеты в государстве. Если эти функции назвать королевской пре­рогативой, то окажется, что английский король обладал такими же полно­мочиями. Ни в одной стране исполнительная и административная власть не принадлежала парламентским учреждениям, если только в государстве не возникало неординарных ситуаций. И Тюдоры, и Стюарты, и Бурбоны не давали своим парламентам вмешиваться в прерогативные государствен­ные вопросы.


Историки обвиняли Елизавету I и Якова I в том, что они чересчур ревни­во оберегали свои прерогативы: некоторые авторы, по-видимому, думают, что эти монархи сами создали почву для конфликта. Однако различие, про­водившееся между таинствами, доступными лишь королям, и предметами, которыми могли заниматься подданные, проводилось еще в Средние века. Тем не менее в одном отношении французские монархи проявили большую щедрость. Некоторые виды пожалований и приказов приобретали форму патентов и поэтому должны были проходить регистрацию в парламенте. В Англии издание патентов относилось к сфере действия прерогативы, к которой парламент и близко не подпускали; патенты были внепарламент­ской формой законодательства.[158] Из-за того что акты законотворчества про­исходили во всех областях деятельности правительства, французский ко­роль в гораздо большей мере позволял парламенту вмешиваться в те дела, которые в Англии сочли бы неприкосновенными предметами королевской политики. Во Франции договоры с иностранными державами, королевские хартии и пожалования пэрских достоинств неприкосновенными не были.

По сравнению с властью многих европейских ассамблей полномочия английского парламента оказывались неожиданно ограниченными. Его со­зыв был частью прерогативных прав короля. Он собирался по воле монарха и не имел права на регулярное или хотя бы периодическое проведение сес­сий. Кроме того, у него не было органа, который постоянно функциониро­вал бы в перерывах между сессиями: ни постоянные комиссии, ни чиновни­ки не наблюдали за министрами короля и не контролировали расходование средств, которые были получены от вотированных парламентом налогов.[159]В этом отношении его позиция была менее выигрышной, чем у француз­ских провинциальные штатов, собиравшихся ежегодно и содержавших по­стоянных синдиков, которые защищали их интересы в перерывах между сессиями. Но так как английский парламент не был постоянно действу­ющим органом, он не обладал и правовым статусом корпорации.

Положение изменилось после 1688 года. Парламент стал собираться ежегодно и превратился в реальную политическую силу, с которой руко­водство страны должно было считаться. И все же следует заметить, что во Франции парламентские сессии регулярно проводились с XIII века. Но пре­имущество английского представительства заключалось в том, что его не сочли препятствием и не уничтожили в 1790 году: парламент пережил ап- с1еп гёдше и успешно приспособился к условиям демократии. Впоследст­вии ему приписывали более значительную роль, чем то было на самом деле, а сопоставление с французскими парламентами старались проводить как можно реже. Ни французские, ни английские монархи не вводили налогов и не производили серьезных правовых изменений без участия представи­тельств. Оба учреждения открывали дорогу к власти, богатые могли поку­пать там места и получать более высокие чины. Для отпрысков знатных семейств эти учреждения, охваченные сетью патроната и родственными связями элиты, были ступенью на пути к положению и должностям. Приме­чательно, что английский парламент фактически назначал себя сам. Зем­левладельцы — джентри и пэры — определяли кандидатуры тех, кто затем должен был составить подавляющее большинство в нижней палате: такой контроль превращал палату общин в одну из самых необычных ассамблей в Европе XVIII столетия. Миф о том, что парламентские выборы стимулиро­вали активную политическую жизнь, можно опровергнуть с помощью про­стого наблюдениям 1761 году борьба велась только за сорок два места из 203, принадлежавших городам, и за четыре из сорока, предоставленных графствам, — и это было нормой. Можно сказать, что многие места, пре­доставляемые городам, были собственностью тех, кто их занимал, точно так же как это происходило с местами в парламентах французских. Кэннон отмечает, что при Ганноверской династии число мест в палате общин, канди­датов на которые определяли члены палаты лордов, постоянно увеличива­лось. После периода неопределенности и неразберихи, которыми ознаме­новалось правление королевы Анны, знать стремилась укрепить свои пози­ции. В 1705 году она контролировала 105 мест в палате общин. В 1747 году эта цифра возросла до 167 мест, а в 1784 году — до 197. С начала столетия число клиентов пэров в парламенте увеличилось, вероятно, в четыре раза. В 1784 году 304 из 558 членов палаты общин были связаны с пэрами. Цере­монии открытия многих парламентских сессий в правление Георгов напо­минали семейные встречи.[160]

И английский и французский парламенты были форумом для фракцион­ной борьбы, возникавшей за их пределами — как правило, при дворе, по­скольку только там можно было получить такую политическую информа­цию, которая давала пищу интригам.[161] Обычно режиссерами-постановщи­ками конфликтов были политики, стремившиеся устранить королевских министров. В парламентах начинали свою карьеру многие французские и английские министры; умелые манипуляторы могли, используя представи­тельства, оказывать давление на монарха (впрочем, такая практика офици­ально осуждалась). В 1763 году Лаверди, лидер парламентской оппозиции, был назначен Генеральным контролером финансов. Недавно опубликован­ные работы проливают свет на подробности закулисной борьбы, развернув­шейся вокруг этого события.[162] Шуазель, секретарь иностранных дел, стре­мился устранить Генерального контролера Бертена. Он убедил янсенист- скую оппозицию в парламенте одобрить эту перестановку; затем было пред­ложено устроить конкурс между тремя претендентами. Лаверди представил лучшее сочинение о том, как увеличить доходы и при этом сохранить парла­ментскую благосклонность. Сходным образом Шелберн, любимый министр Георга III, был в 1783 году смещен Фоксом. (Параллель не совсем точная, поскольку Фокс не был коллегой Шелберна; тем не менее шестью месяцами ранее они работали вместе и, по сути, были соперниками в правительстве.)

Так как до недавнего времени историки были убеждены в солидарности, царившей внутри кабинета, это мешало им замечать вероломство, которое министры проявляли в отношении своих монархов и коллег. Нередко они стремились заменить сослуживцев на своих клиентов. Если корпоратив­ные органы направляла умелая рука, они могли стать дополнительными ры­чагами для воздействия министров на государя. Сопротивление, которое парламент оказал Тюрго, спровоцировали его коллеги по министерству. Бретейль поощрял парламентскую оппозицию реформам своего соперни­ка, Калонна. Отсутствие единства в правительстве наблюдалось не только во Франции, но и в Англии этой эпохи. Сегодня историки-ревизионисты от­мечают, что для министров Елизаветы I парламент был средством вернуть­ся после того, как при дворе им не удавалось убедить ее выйти замуж за до­стойного претендента или казнить Марию Стюарт. Удары в спину, нане­сенные коллегами, в 1620-х годах закончились для Бэкона и Кранфилда парламентским импичментом. Так называемое возвышение поста премьер- министра в Англии при Ганноверской династии не избавляло от этой опас­ности. Во время акцизного кризиса 1733 года настоящую угрозу для Уолпо- ла представляли недовольные министры, Кобем и Честерфилд, интриговав­шие против него в союзе с парламентской оппозицией.[163] В обеих странах конфликт между короной и корпоративными учреждениями зачастую был следствием разногласий между советниками короля и не был вызван про­тиводействием самих представительных органов политике монарха. Глав­ной угрозой для министров были их же коллеги.

И во Франции, и в Англии монарх также мог манипулировать корпора­тивными органами. Во французских парламентах заседали клиенты ми­нистров Бурбонов, в обеих палатах английского парламента — привержен­цы Ганноверской династии. Король нейтрализовал опасность оказаться в финансовой зависимости от произвольных решений парламентариев, рас­пределяя между ними свое покровительство. «Сформировать парламент» было очень важно для того, чтобы королевское правительство могло про­должать работу. В контексте отсутствия обязательного конфликта между короной и представительством ежегодные сессии представляются скорее благом, а не злом, поскольку в правление Георгов ни один из парламентов не отказывался вотировать субсидии и не настаивал на их обязательном возмещении. Но в обеих странах монархи предпочитали не рисковать и не назначать таких министров, неприязнь к которым побуждала бы эти учре­ждения отказываться от вотирования налогов. В Англии угроза была мол­чаливой, во Франции она заявляла о себе громче. Людовику XV пришлось пожертвовать Машо, Силуэттом и Бертеном, поскольку им не удавалось получить от парламента необходимые суммы. В Англии средство, позво­лявшее избежать подобных кризисов, называлось «умелым управлением» (тапа§етеп1). Непонятно, почему те же приемы, которые во Франции за­частую не давали того же результата, называются «абсолютизмом».


Репрезентативные органы Англии и Франции во многом разнились, но в главном они были похожи. Они являлись посредниками, с помощью кото­рых корона строила свои отношения с правящей элитой.[164] Это утверждение не обрадует тех, кто считает французский «абсолютизм» институциональ­ной базой социального порядка, в корне отличавшегося от устройства анг­лийского общества. Однако в последних исследованиях, рассматривающих представительные органы раннего Нового времени в контексте взаимодей­ствия сил, их породивших, содержатся выводы о том, что социальная осно­ва власти в Англии и во Франции была одинаковой.[165] Таким образом, взаи­моотношения короны и представительных органов в обеих странах разви­вались по схожим сценариям. Если на время забыть о риторике контроля за королевской властью, окажется, что они считали себя сподвижниками ко­ролевского правительства. Представительства были связующей нитью ме­жду центром и окраинами, между короной и элитой: это было выгодно всем, а от ее разрыва никто и ничего не выигрывал. Нет никаких свидетельств того, что государи относились к их деятельности отрицательно. Возмож­ность получать их одобрение укрепляла королевскую власть: это обязыва­ло страну, или ее регионы, подчиняться решениям, принятым коллективно. Положение английского парламента было более выигрышным, так как он представлял единое государство, творение сильной монархии. Француз­ские парламенты и штаты представляли государство децентрализованное и сложное по составу: следовательно, они были более слабы ш'5-а-ш5 с короной, единственным воплощением национального единства, и менее по­лезны в качестве проводников королевской политики. И все же штаты оста­вались тем, чем они являлись на момент своего рождения по воле госуда­ря — активно действующим органом, а не устаревшим препятствием, про­тив которого постоянно плели заговоры так называемые «абсолютистские» режимы.

Многие из перечисленных различий исчезают после 1603 года, когда уния с шотландской короной угрожала сделать английский парламент ана­логом французских провинциальных штатов, лишив его возможности пред­ставлять всю страну. Для Британии он был такой же провинциальной ас­самблеей, какой являлись кортесы Кастилии. В Ирландии уже был свой собственный парламент, а существование самостоятельного парламента в Шотландии превращало конституционный статус Стюартов в сходный с положением Бурбонов. С этих пор в отношениях между короной и пар­ламентом появился еще один дестабилизирующий фактор. Парламенту Англии, не отвечавшему за остальную часть Британских островов, прихо­дилось сотрудничать с королем Великобритании, который не обсуждал управление сложным по составу королевством даже с английским Тайным советом.[166] Не так давно историки заинтересовались проблемой нестабиль­ности в неоднородных по составу государствах — а в эту категорию попада­ло большинство европейских монархий.[167] Каждое из них было империей, со­стоявшей из провинций, каждая из которых имела свои законы и обычаи, воплощенные в собственных репрезентативных ассамблеях. Единствен­ным объединяющим началом был монарх, управлявший теоретически рав­ноправными провинциями под различными титулами и с использованием различных конституций. Проблема заключалась в том, что на практике формальное равенство исчезало после того, как родная провинция госуда­ря становилась доминирующим центром, где находился королевский двор и сосредоточивались основные ресурсы: Французское государство — пусть это и не самый показательный пример — улаживало отношения со своими провинциями более успешно, чем его островной соперник. Тот важный факт, что Англия, в конце концов, нашла ключ к решению существовавших про­блем, обычно обходят вниманием. Именно «ограниченная» английская, а не «абсолютная» французская монархия разрубила гордиев узел противо­речий, распустив периферийные ассамблеи.







Дата добавления: 2015-08-12; просмотров: 211. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.003 сек.) русская версия | украинская версия