ПРЕРОГАТИВА ПАТРОНАТА

Королевские прерогативы делали двор монарха центром политической жизни, поскольку благодаря своей абсолютной власти король оказывался в фокусе внимания. Это, в свою очередь, давало ему возможность использо­вать двор как инструмент для осуществления своих прерогативных реше­ний и для объединения разнородных территорий своей страны. Главней­шей прерогативой монарха было назначение должностных лиц и патронат, под которым подразумевалось распределение титулов и достоинств, патен­тов и королевских хартий. Расположение короля было честью, его неми­лость — смертью обычно в фигуральном, но иногда и в буквальном смысле слова. Мало кто полагался на действия парламента или Генеральных шта­тов, хотя лоббирование там своих интересов стало в этот период искусной тактикой, особенно в Англии. Центром притяжения как в Англии, так и на континенте был монарх. Вопросы о покровительстве решались им одним, и все придворные мечтали повлиять на его выбор: в этом случае они обретали влияние и возможность оказать милости своим клиентам. Прошения о ми­лостях могли дойти до правителя только через тех, кто имел к нему доступ. Следовательно, доступ к королевской особе был решающим фактором, а королевский двор открывал к нему путь. Это верно как для монархий с сильными сословными представительствами, таких как Англия, так и со слабыми, таких как Франция. Поскольку в монархическом государстве ис­полнительные полномочия были сосредоточены в руках одного человека, центр власти был там, где находился король. Те, кто присутствовал при от­правлении его естественных нужд и социальных обязанностей, имели вы­годный шанс снискать его милость и изложить свои политические предло­жения. При монархах-атлетах, каким был Генрих VIII, большинство полити­ческих решений формулировалось в мужской комнате для переодевания. В этом были свои преимущества. Так как главным для монарха было ре­шить, кому он мог доверять, самым разумным представлялся выбор полити­ческих доверенных из числа близких друзей.

Ни один амбициозный человек не отлучался надолго от двора: конку­ренция царила во всем, а соперники действовали стремительно. Придвор­ные боролись за внимание короля на балах и на охоте, на маскараде и в ком­нате для совещаний, на службе и в постели. Ревность была яростной, споры жестокими, а дуэли, сопровождавшие придворные интриги, весьма опас­ными. На министерском уровне ставки повышались, поэтому профессио­нальные политики часто ставили на карту свою жизнь. Это было вызвано не кровожадностью монарха, а нежеланием лидеров фракций оставить по­бежденных соперников в живых и дать им шанс продолжить борьбу. Собы­тия показывают, что враги, у которых остались личные счеты, могут погу­бить даже самых влиятельных государственных мужей, не имеющих в наше время возможности прибегнуть к помощи плахи и топора для устранения конкурентов.

Дабы упрочить свое положение, придворные объединялись в команду, или фракцию, — группу, связанную общей целью, или родственными уза­ми, или и тем и другим одновременно. И все же не только фракции опреде­ляли политику. Монархам следовало избегать двух крайностей. Те, кто, по­добно Людовику XV, не уживались с назначенными министрами, выража­ли свое недоверие, отправляя их под суд. Фракции не чувствовали стабиль­ности, так как понимали, что тот министр, которого они поддерживали, в любой момент мог оказаться в опале. Любовницы манипулировали Людо­виком XV так же, как и политики: Людовик XIV никогда к их мнению не прислушивался, однако его наследник в постели вел политические беседы. Государи, позволявшие фракции монополизировать власть, как произошло в случае с Георгом III и Уолполом, видели, что остальные группировки вы­ступают против. Людовик XVI сумел совершить обеошибки. Решительные государи — Георг III и Людовик XIV — стравливали фракции друг с другом, чтобы таким образом получить наибольшую свободу действий.

Фракции стрехмились обрести власть и получить покровительство мо­нарха. Они скреплялись родственными узами и отношениями клиентелы, и редко — политическими устремлениями. Если же это происходило, воз­никали фракционные коалиции; таковыми были политические группы, со­перничавшие во время разрыва Генриха VIII с Римом в 1530-х годах. Хотя заявления соперников часто принимались историками за их политические убеждения, политические разногласия редко составляли подлинную суть политического конфликта. Главным было то, кто участвовал в борьбе. В 1730-х годах российской императрице Анне Иоанновне был выдвинут ультиматум: передать прерогативы объявления войны и заключения мира, раздачи титулов и основных должностей в компетенцию Верховного тайно­го совета, что можно представить как попытку превратить Россию в кон­ституционную монархию, основанную на дворянской олигархии. Но, веро­ятно, это было обычной борьбой за власть. Оппозицию Верховному тайно­му совету составляли представители высшей знати, оказавшиеся не у дел.^[261]

Центральным правительствам не доставало развитой системы местного управления. Старая привычная концепция сводилась к тому, что англий­ские монархи не могли быть «абсолютными», так как не имели эффективно действующей бюрократии на местах. Она оказалась ложной, когда выясни­лось, что правители Франции испытывали те же трудности. Большинство монархов раннего Нового времени сталкивались с извечной проблемой: как убедить провинциальную знать действовать в.интересах короны. Им требовалась поддержка тех, кому реально принадлежала власть на местах. Любая административная политика или реформа, проводимая государями, учитывала это обстоятельство, и должна рассматриваться в данном кон­тексте. Монархи, как пауки, находились в центре охватывавшей всю стра­ну паутины связей патронов и клиентов. Они дергали за ниточку, и перифе­рийные агенты откликались. Известно, как этот механизм функциониро­вал во Франции, однако особенности управления в Австрии, Пруссии и России, где производились серьезные попытки расширить государствен­ный контроль, а именно привлечь местное дворянство к государственной службе, до сих пор остаются неизученными.

Эффективность осуществления королевской власти на местах зависела от покровительства центра. Двор был основным инструментом воздейст­вия на правящую элиту, и сбои в его работе означали катастрофу. Дворы Карла I, Иосифа II и Людовика XVI перестали привлекать местные элиты в центр; вместо того они сделались раем для королевской клики, а изгнанные фракции занимались подготовкой восстания. Государям эпохи Просвеще­ния было сложно разрешить возникшую проблему, так как придворный це­ремониал утомлял их. Поэтому Екатерина II достигла успехов больших, чем ее австрийский коллега. Предпочитая в приватной обстановке неформаль­ное общение, она царила при дворе, прославившемся своей пышностью.[262]Третий участник «просвещенного» трио — Фридрих II — остается загадоч­ной фигурой. Судя по молчанию биографов, у него не было двора. Поэтому неосторожно утверждать, что прусский двор еще ждет своего исследователя.