Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ПО СТОПАМ АЛЕКСАНДРА МАКЕДОНСКОГО 2 страница




— Не люблю подолгу сидеть на одном месте. Я уже узнал все, что мог, — пора в путь. — Александр засмеялся. — Здесь, в горах, еще полным-полно золота. Ртуть я пришлю вам обратно.

 

* * *

 

Золото из своей трети амальгамы Александр получил в Коломе, из пятидесяти пяти фунтов золота отлил слиток. Этот слиток путешествовал с ним тайно, в двойном дне ящика с инструментами, который вез мул. Конечно, по городу сразу распространился слух, что Александр увозит золото, но едва вдалеке скрылись последние городские крыши, ему удалось оторваться от преследователей и исчезнуть, словно сквозь землю провалиться.

К тому времени как Александр прибился к многочисленному и хорошо вооруженному отряду мужчин, направляющихся на восток, чтобы увенчать себя лаврами героев Гражданской войны, никто уже не сомневался, что Александр — еще один недовольный и неудачливый золотоискатель. Несмотря на это, каждую ночь он ложился спать в обнимку с драгоценным ящиком с инструментами и быстро привык к неудобству, которое доставляли ему зашитые в одежду золотые монеты. О существовании последних никто из спутников Александра и не подозревал.

Сразу за Скалистыми горами ему представился случай увидеть краснокожих в естественной среде обитания — надменных, величественных, скачущих на лошадях без седел, облаченных в кожаные, причудливо расшитые бусами одежды. На древках копий трепетали перья, луки со стрелами были всегда наготове. Индейцы были слишком мудры, чтобы нападать на большой и воинственный отряд ненавистных бледнолицых: некоторое время белые и краснокожие наблюдали друг за другом, а потом индейцы незаметно исчезли. Сотни бизонов паслись на лугах вдоль дороги, то и дело попадались стада оленей и зверьки поменьше; один из них — похожий на гнома, пушистый, уморительно стоящий на задних лапках — очаровал Александра.

Поселения европейцев встречались все чаще; отряд проезжал через деревушки в несколько бревенчатых домов, сгрудившихся по обе стороны от ухабистой дороги. Здесь краснокожие носили одежду белых и пьяно пошатывались. Александр догадался, что рано или поздно крепкое спиртное их погубит: даже желудок Александра Македонского не вынес очередной бурной попойки. А белый человек повсюду привозит с собой дешевое спиртное.

Отряд следовал по тропе, проложенной фургонами поселенцев. Сейчас, во время войны, лишь немногие отваживались предпринять путешествие на запад, особенно без вооруженного конвоя, призванного отражать атаки индейцев. Отряд пересек Канзас и добрался до Канзас-Сити — довольно большого города у слияния двух крупных рек. Здесь Александр расстался со спутниками и двинулся вдоль Миссури к Сент-Луису и Миссисипи. Должно быть, это самые большие реки мира, восторженно думал он, уже в который раз поражаясь величию американской природы. Плодородные почвы, обилие пресной воды, продолжительный сезон роста — значительные преимущества, хотя и зимы здесь прохладнее, чем в Шотландии. Странно, ведь Шотландия расположена гораздо севернее.

Районов военных действий Александр благоразумно избегал, не имея ни малейшего желания ввязываться в чужую войну. По пути через северные территории Индианы, как-то в сумерках он остановился у одинокого домишки, надеясь получить ночлег и нехитрую еду в обмен на помощь в любой работе, какая найдется. Обычно местные жители доверяли ему, а он никогда не обманывал их доверие.

Женщина, открывшая дверь на стук, держала в руках дробовик, и Александр сразу понял почему: незнакомка была еще молода, красива, а в доме, судя по тишине, больше никто не жил. Неужели она одинока?

— Уберите оружие, я вас не обижу, — произнес он с шотландским акцентом, который многим американцам казался странным, но приятным. — Если вы меня накормите и пустите переночевать в сарай, я наколю дров, подою корову, прополю грядки — сделаю, что нужно, мэм.

— Что мне нужно, — мрачно откликнулась она, прислонив дробовик к стене, — так это вернуть моего мужа, а такое никому не под силу.

Ее звали Гонория Браун. Несколько недель назад ее муж пал в бою при Шайло. С тех пор она жила одна, питаясь тем, что давал собственный клочок земли, и наотрез отказываясь вернуться обратно к родным.

— Уж лучше одной, — объяснила она Александру за ужином — курятиной с жареным картофелем и зеленой фасолью. Такой сытной подливки он не едал с тех пор, как сбежал из Кинросса. Глаза Гонории имели оттенок морской воды, окаймляющие их светлые ресницы казались стеклянными, а сами глаза были смешливыми, решительными и непреклонными. Внезапно в них мелькнула новая мысль. Гонория отложила вилку и уставилась на гостя. — Но как только кончится война, мужчины хлынут сюда потоком. Ты, случайно, не ищешь жену с сотней акров земли?

— Нет, — покачал головой Александр. — Я не собираюсь оставаться в Индиане и заниматься фермерством.

Она пожала плечами, но уголки ее пухлых губ уныло опустились.

— Дело твое. Будешь мужем другой женщине.

После еды Александр наточил топор и при свете фонаря долго колол дрова, без устали вскидывая тяжелое орудие. Он уже собирался заканчивать работу, когда Гонория вышла на крыльцо.

— Взмок-то как, — заметила она, когда Александр принялся заново точить топор, — а нынче холодно. Я воды нагрела для кухонной лохани. Если принесешь еще холодной из колодца, сможешь вымыться в тепле, а я постираю твою одежду. До утра, конечно, она не высохнет. Значит, будешь спать не в сарае, а со мной.

Когда Александр вернулся в дом, на кухне было уже убрано, посуда вымыта, большая чугунная плита согревала комнату. К плите была придвинута лохань с кипятком, в которую Александр долил холодной воды из колодца. Протянув руку, Гонория ждала, когда он разденется и отдаст ей парусиновые брюки, рубашку и фланелевое белье. Окинув его взглядом, она оценивающе улыбнулась.

— А ты неплохо сложен, Александр, — заметила она и склонилась над лоханью.

Сидеть в теплой воде было так приятно, что он не стал спешить. Положив подбородок на колени, он прикрыл глаза.

Его разбудило прикосновение сильных мозолистых пальцев к спине.

— Здесь ты сам не вымоешься, — заявила Гонория, прохаживаясь мочалкой по его спине.

Она расстелила на полу домотканую ткань, помогла Александру выбраться из лохани, завернула его в суровое полотенце и старательно растерла.

Еще недавно он изнемогал от усталости, а теперь силы вернулись к нему, чувства обострились. Кутаясь в полотенце, он неловко поцеловал хозяйку дома. Поцелуй словно разбудил ее, а Александра затянул в омут почти нестерпимой чувственности. На пол полетело мешковатое платье Гонории, нижняя юбка и панталоны, носки-самовязы, и впервые в жизни Александр Кинросс увидел обнаженную женщину. Ее полные груди притягивали взгляд, Александр никак не мог оторваться от них и, в конце концов, уткнулся в них лицом, прикрывая соски ладонями. Дальнейшее показалось ему совершенно естественным: Александру не понадобился опыт, чтобы понимать, чего хочет женщина и к чему стремится он сам, и они одновременно достигли вершин головокружительного экстаза, ничем не напоминающего то облегчение, до которого Александр порой нехитрым способом доводил себя сам.

Как-то незаметно они переместились в постель. Александр продолжал предаваться любви с этой удивительной, страстной, прекрасной женщиной, такой же изголодавшейся, как и он.

— Останься со мной, — взмолилась она на рассвете, когда он начал одеваться.

— Не могу, — сквозь зубы выговорил он. — У меня другая судьба, иное предназначение. Если бы я остался здесь, это было бы все равно, как если бы Наполеон всю жизнь провел на Эльбе.

Она не расплакалась, не запротестовала, но пока он седлал лошадь и навьючивал мула, встала, чтобы приготовить ему завтрак. Впервые за время американской одиссеи Александра золото всю ночь пролежало забытое в сарае.

— Предназначение... — задумчиво проговорила Гонория, накладывая в тарелку яичницу с беконом и овсянку. — Смешное какое слово. Я и раньше слышала его, но не думала, что мужчины так серьезно к нему относятся. Может, расскажешь, в чем твое предназначение?

— Стать великим, Гонория. Я должен показать одному ограниченному и мстительному пресвитерианскому священнику, что он пытался уничтожить, и доказать ему: человек способен достигнуть высот, где бы он ни родился. — Он нахмурился, вглядываясь в еще румяное после ночных радостей лицо Гонории. — Милая, заведи четыре или пять больших злобных псов. Ты сильная женщина, они примут тебя за вожака. Обучи их вцепляться в горло непрошеным гостям. Собаки — защита получше дробовика, а кормить их можно кроликами, птицами, чем угодно. И тогда ты мирно доживешь здесь одна до того времени, как явится твой муж. А он придет. Обязательно придет.

Он уехал, а она смотрела вслед с высокого крыльца, пока он не скрылся из виду. Александр гадал, понимает ли она, какая разительная перемена произошла в нем по ее милости. Теперь он знал, откуда взялась смутная боль где-то внутри. Гонория Браун открыла ящик Пандоры. Но благодаря ей Александр не пошел по стопам многих других мужчин, вынужденных поступаться гордостью, лишь бы иметь женщин везде, где они пожелают.

Сильнее всего он горевал о том, что не смог поступить, как подсказывало ему сердце, — оставить Гонории мешочек золотых монет, чтобы пережить трудные времена. Конечно, она бы отказалась от предложенного дара и тем самым пристыдила его, а если бы он оставил деньги тайком, она все равно вспоминала бы о нем недобрым словом. Поэтому Александр только наколол ей дров, выполол огород, наладил колодезный ворот, наточил топор и утолил ее жажду.

«Больше я никогда ее не увижу. Так и не узнаю, понесла она от меня или нет. Не пойму, в чем ее предназначение».

 

К ужасу Александра, Нью-Йорк оказался поразительно похожим на Глазго или Ливерпуль: он так же кишел людьми, обитающими в зловонных трущобах. Отличала его, пожалуй, жизнерадостность бедноты, убежденной, что ей не всю жизнь маяться на самом дне. Отчасти это объяснялось многоязыкостью людей, съехавшихся со всей Европы и расселившихся в городе по национальному признаку. Условия их жизни были ужасны, но в характере не ощущалось унылой безнадежности — неотъемлемой принадлежности британской нищеты. Бедный англичанин или шотландец и не мечтал выбиться в люди и возвыситься, а в Нью-Йорке каждый житель твердо верил, что и на его улице будет праздник.

Это было первое, что успел заметить Александр в городе. С лошадью и мулом он не расставался и не собирался продавать их, пока не взойдет по трапу на борт корабля, направляющегося в Лондон. Состоятельные горожане, шагающие по широким тротуарам в торговом центре города, улыбались при виде Александра, явно принимая его за деревенщину в кожаных штанах, на заморенной кляче и с терпеливым медлительным мулом на привязи.

После непродолжительного плавания Александр очутился в Лондоне — еще одном знаменитом городе, где еще никогда не бывал.

— Треднидл-стрит, — назвал он адрес вознице, ставя рядом с собой на сиденье драгоценный ящик с инструментами и золотом.

И не подумав сменить на европейскую одежду свои кожаные штаны, куртку и мягкую широкополую шляпу, Александр втащил ящик в двери финансового оплота Великобритании — Английского банка, поставил на пол, остановился и огляделся.

Служащим банка строго запрещалось проявлять неучтивость и даже пренебрежение к клиентам банка, какими бы они ни были, поэтому клерк встретил Александра широкой улыбкой.

— Вы американец, сэр?

— Нет, шотландец, и мне нужен банк.

— А, понятно. — Почуяв запах богатства, клерк заулыбался еще усерднее, залебезил перед баловнем судьбы, предложит Александру сесть и поспешил за управляющим.

Вскоре перед Александром предстала эта важная персона.

— Чем могу помочь, сэр?

— Меня зовут Александр Кинросс. Я хочу отдать вам на хранение золото в слитках. — Александр пнул носком сапога свой ящик. — Пятьдесят пять фунтов.

Двое младших служащих банка подхватили ящик за ручки и перенесли его в кабинет мистера Уолтера Модлинга.

— Вы хотите сказать, что в одиночку довезли пятьдесят пять фунтов золота из Калифорнии до самого Лондона? — вытаращил глаза мистер Молдинг.

— Не пятьдесят пять, а все сто. Сверху в ящике лежат мои инструменты.

— Почему же вы не обратились в банк Сан-Франциско или Нью-Йорка?

— Потому что я доверяю только Английскому банку. Сдается мне, — незаметно для себя, Александр заговорил с акцентом страны, которую недавно покинул, — что если уж лопнет Английский банк, то и весь мир перевернется. А другим банкам я не верю, как я уже сказал.

— Мы польщены, сэр.

Выложив на пол кабинета молотки, ключи, напильники и другие, более замысловатые, инструменты, Александр поднял ложное дно ящика и предъявил управляющему одиннадцать тускло поблескивающих слитков.

— Из амальгамы я его выделил в Коломе, — разговорился Александр, выкладывая слитки на стол, а инструменты убирая обратно в ящик. — Так вы сохраните их для меня?

— Сохранить? В таком виде? — Мистер Модлинг заморгал. — А вы не хотите обратить золото в наличность?

— Нет, потому что в таком виде сразу ясно, что это такое. И я не намерен менять золото на цифры на разрисованной бумаге, мистер Модлинг, сколько бы нулей в них ни было. Но поскольку таскать такую тяжесть неудобно, вы согласитесь принять ее на хранение?

— Конечно-конечно, мистер Кинросс!

«Впервые сталкиваюсь с таким клиентом, — думал Уолтер Модлинг, провожая взглядом рослого и гибкого парня, выходящего из дверей Английского банка. — Александр Кинросс! Банк еще услышит это имя — клянусь содержимым его ящика с инструментом!»

 

Из четырехсот фунтов золотыми соверенами, полученных в обмен на американские доллары, Александр не потратил ни фунта — ни на роскошный отель, ни на квартиру, ни на приличный костюм. Вместо этого он купил добротную рабочую одежду из парусины и хлопка, новое фланелевое белье и поселился в кенсингтонском пансионе, где жильцам предлагали сытный домашний стол и чистые комнаты. Он ходил по музеям, общественным и частным художественным галереям, побывал в Тауэре и Музее восковых фигур мадам Тюссо. В одной частной галерее Александр выложил целых пятьдесят фунтов за полотно никому не известного Данте Габриэля Россетти только потому, что женщина на этом портрете была похожа на Гонорию Браун. Когда он принес картину к мистеру Модлингу в Английский банк на хранение, управляющий банка и глазом не моргнул: если Александр Кинросс заплатил за картину пятьдесят фунтов — значит, рано или поздно она станет шедевром. А полотно было написано в прелестной романтической манере.

Прокатившись через всю Англию на поездах, Александр прибыл на север, в деревеньку Охтердерран в графстве Кинросс, расположенную вблизи от одноименного города.

О том, что произошло с Александром Кинроссом на самом деле, Элизабет так и не узнала: ей поведали миф. На родину он вернулся для того, чтобы встретиться с невестой и заручиться согласием ее родителей. Но жениться он пока не спешил, тщеславие гнало его в буквальном смысле слова по стопам великого тезки. Он хотел проделать тот же извилистый путь, которым прошел правитель Македонии, завоевывая новые земли. Александр понимал, что такое путешествие не выдержит ни одна женщина. Потому и решил жениться по возвращении и увезти молодую жену с собой в Новый Южный Уэльс. Выбор уже был сделан: старшая дочь дяди Джеймса, Джин, помнилась Александру так отчетливо, словно они виделись только вчера. Эта изящная, как статуэтка, не по годам развитая десятилетняя девочка смотрела на него с обожанием, твердила, что любит его и всегда будет любить. Теперь ей уже шестнадцать — самое время для обручения. Когда он вернется из экспедиции, Джин как раз достигнет восемнадцати лет — брачного возраста.

Одолжив на время лошадь, Александр прискакал в Кинросс в воскресенье днем и первым делом нанес визит дяде Джеймсу. И был принят с нескрываемым отвращением.

— А ты все такой же беспутный, Александр, — процедил Джеймс, впуская гостя в комнату и требуя принести им чаю. — Мне пришлось за свои кровные хоронить твоего отца — ты же исчез неведомо куда.

— Благодарю за деликатность, сэр, — невозмутимо отозвался Александр. — Во сколько обошлись похороны?

— В целых пять фунтов — едва наскреб столько.

Александр выудил монеты из кармана обшитой бахромой кожаной куртки:

— Вот вам шесть, лишний фунт за хлопоты. И давно он умер?

— Год назад.

— Нелепо, должно быть, надеяться, что и старикан Мюррей последовал за Дунканом в ад?

— Мерзавец ты, Александр, и богохульник. И всегда был таким. Слава Богу, ты мне не родня.

— Это вам Мюррей сказал? Или Дункан?

— Мой брат унес свой позор в могилу. Доктор Мюррей сказал мне на похоронах — кто-то же должен был узнать правду.

В эту минуту в гостиную вошла Джин, неся поднос с чаем и кексом. Ах, как она похорошела! Точно такой и представлял ее себе Александр — с пушистыми ресницами и аквамариновыми глазами Гонории Браун. Но он правильно поступил, не желая обманываться: Джин даже не узнала его и уж тем более не вспомнила свои обещания любить его всю жизнь. По Александру она скользнула беглым равнодушным взглядом и тут же выпорхнула из комнаты. Ее можно понять: он заметно изменился. Значит, остается предложить сделку.

— Я приехал просить руки Джин, — сообщил он.

— Шутишь?

— Ничуть. Я прошу Джин оказать мне честь стать моей женой. Да, я знаю, что она еще слишком молода. Но я готов ждать.

— Не дождешься! — выпалил Джеймс, у которого разгорелись глаза. — Отдать дочь ублюдку? Да я скорее выдам ее за анабаптиста!

Александру удалось подавить гнев.

— Правду знаем только мы с вами и старик Мюррей, так о чем тревожиться? А я скоро разбогатею.

— Чушь! Где ты болтался?

— Работал подручным кочегара в Глазго.

— Это так ты рассчитываешь разбогатеть?

— Нет, у меня есть про запас еще кое-что... — начал Александр, собираясь рассказать Джеймсу про золото. Тогда-то он заткнется!

Но терпение Джеймса уже лопнуло. Он вскочил, подбежал к двери, рывком распахнул ее и указал на улицу:

— Убирайся вон сию же минуту, Александр как-там-тебя! Ни Джин, ни другую девушку из Кинросса ты не получишь! Только попробуй — и мы с доктором Мюрреем живо поставим тебя к позорному столбу!

— Ловлю тебя на слове, Джеймс Драммонд, — перебил Александр. — Пройдет время, и ты с радостью отдашь за меня дочь. — Он вышел из дома, вскочил на лошадь и ускакал.

«Где это он выучился так ловко ездить верхом, и откуда у него такая одежда?» — запоздало задумался Джеймс.

В этот момент пятилетняя Элизабет была в кухне вместе с Джин и Энн, училась печь сдобные лепешки. Поскольку Джин ни словом не упомянула, что в доме гость, Элизабет так и не узнала, что в соседней комнате побывал тот самый беспутный подручный кочегара — ее кузен Александр.

 

Дурацкий был порыв, признался самому себе Александр, пуская коня рысью. Стоило всерьез задуматься, и он понял бы, что ответит Джеймс Драммонд на его предложение. Но Александр был способен думать только о сходстве юной Джин с Гонорией Браун.

«Надо было жениться на Гонории Браун. Но я же сразу понял, что свой клочок земли она никогда не бросит».

 

Спешить сколачивать состояние уже не требовалось. Александр купил крепкую лошадь, ковбойское седло, разложил имущество по двум седельным сумкам и отправился путешествовать по Европе, всюду отмечая приметы времени: готические соборы, деревянно-кирпичную архитектуру, циклопические замки, а в Греции — некогда величественные храмы, разрушенные от тряски матери-земли. Македония, все еще переживающая распад Османской империи, была более мусульманской, чем при Александре.

Странствуя по Турции, осматривая Иссу, следуя по пути его тезки к югу от Египта, Александр осознал, что материальных следов пребывания правителя Македонии в этих местах не сохранилось. Единственными уцелевшими свидетельствами древней истории были массивные каменные сооружения — пирамиды, зиккураты, святилища, ущелье, где в стены из красного песчаника были врезаны величественные храмы. Вавилон представлял собой город из сырцового кирпича, его висячие сады давно развеялись в тумане веков, и уже ничто не напоминало ни о жизни, ни о смерти Александра Македонского.

Вскоре паломничество Александра приняло иной характер: он стремился уже не повернуть время вспять, а попытаться проникнуться духом Азии и утолить свое ненасытное любопытство. Поэтому он бывал всюду, не боясь отклониться от маршрута войск Александра Македонского. Услышав, что преодолеть горы на востоке Турции невозможно, Александр отправился туда и своими глазами увидел края снежных шапок, розовато-красные от песка, принесенного ветром из Сахары. Его изумляли силы природы, а также способность человека противостоять им.

Из-за войны, продолжавшейся уже десять лет, Александр не решился сунуться в Крым и повернул на восток, к Кавказу и русскому форпосту Баку на Каспийском море. Здесь проходила северная ветвь Великого шелкового пути из Китая. Столица унылого края, почти не знающего дождей, Баку, представляла собой горстку ветхих домишек, притулившихся на склоне холма. В этом безрадостном месте Александр нашел целых два чуда. Первым была икра. Вторым — местные колесные пароходы, паровозы и паровые двигатели. На чем они работали, поначалу оставалось для Александра загадкой: вблизи Баку не было ни угля, ни дерева.

Зато в окрестностях города имелось множество скважин для вещества, которое одни называли нафтой, другие — битумом, а химики — нефтью. Иногда эти скважины вспыхивали и выплескивали высоко в небо фонтаны пламени — как понял Александр, горела не сама нефть, а сопутствующие ей газы.

Возвращаясь из Египта, он добрался до аравийского побережья Красного моря, планируя побывать в Мекке, но один опытный путешественник-англичанин отсоветовал ему, объяснив, что «неверных» там не жалуют. А Баку оказался Меккой, Римом или Иерусалимом другой религиозной секты — приверженцев Мазды, бога огня. Они стекались со всей Персии поклоняться огненным газам и придавали и без того экзотическому городку особые, неповторимые нюансы звуков, цветов и обычаев.

К сожалению, Александр не знал ни русского, ни французского, ни фарси или другого языка, понятного в Баку, а найти в городе англичан ему не удалось. Оставалось лишь строить догадки о том, как этот неразвитый народ, лишенный таких природных богатств, как дерево или уголь, научился применять нефть как топливо. После внимательного изучения горящих скважин Александр пришел к выводу, что воду в горячий пар превращают сгорающие газы, но не сама нефть. Значит, при сгорании газа в камере двигателя, над емкостью с нефтью, это вещество тоже начинает испускать газы. Удивляло то, что дыму от этой маслянистой жидкости было гораздо меньше, чем от угля или дерева.

 

Из Баку он попал на юг Персии, где путь ему снова преградили горы, похожие на Скалистые. Возле горного массива Эльбрус, более низкого и менее скалистого, Александр опять наткнулся на месторождения нефти. Руины в окрестностях Персеполя выглядели внушительно, но Александру пришлось поспешить на север: его кожаные одежды совсем износились, а в большом городе Тегеране он надеялся купить или заказать новую куртку и штаны из замши. Найденный материал оказался таким мягким и удобным, что он щедро заплатил обрадованному портному, а запасные костюмы отослал на хранение в Английский банк, мистеру Уолтеру Модлингу. В этом был весь Александр: портному он доверял и не видел ничего особенного в том, чтобы поручить банкиру охрану своего имущества. К тому времени Александр настолько привык общаться на языке жестов и рисунков, что порой фантазировал, как судьба заносит его в страну медведей, а ему удается объясниться и с медведями. Вероятно, потому, что он был одинок и не выделялся ничем, кроме явной принадлежности к чужестранцам, в странствиях ему никогда и никто не угрожал; с пятнадцати лет Александр старался честно отрабатывать любое угощение. Это невольно внушало уважение, и его уважали.

Помимо костюмов из замши, мистеру Модлингу были отосланы две иконы, купленные в Баку, превосходная мраморная статуя из Персеполя, громадный шелковый ковер из Вана, а на базаре в Александрии неутомимый путешественник приобрел картину — торговец уверял, что купил ее у офицера наполеоновской армии, а тот вывез полотно из Италии. Этот шедевр обошелся Александру в пять фунтов, но чутье подсказывало, что его подлинная стоимость гораздо выше — картина была старой и чем-то походила на недавно купленные иконы.

Словом, Александр радовался жизни, наверстывал упущенное в детстве и за все годы, проведенные в Глазго. В конце концов, ему едва перевалило за двадцать пять, время было на его стороне, а здравый смысл подсказывал, что каждый день вносит новую крупицу в его образование, в копилке которого уже хранились путешествия, латынь и греческий. Когда-нибудь с Александром будут считаться не только потому, что он богат.

 

Но всему на свете рано или поздно приходит конец. За пять лет Александр объездил все мусульманские страны, Центральную Азию, Индию и Китай, а потом отплыл из Бомбея в Лондон. Плавание прошло быстро и легко — благодаря недавно открытому Суэцкому каналу.

Александр заранее предупредил мистера Уолтера Модлинга, что явится в Английский банк в два часа пополудни, поэтому достойному джентльмену хватило времени подготовиться к торжественной встрече по всем правилам этикета Треднидл-стрит. Кроме того, мистер Модлинг успел распорядиться перенести с чердака его собственного дома присланные на хранение вещи и доставить их в кабинет, где громоздкий тюк, обшитый парусиной, едва уместился возле письменного стола.

Облаченный в замшу Александр вошел в кабинет и хлопнул по столу чеком на пятьдесят тысяч фунтов, а потом, посмеиваясь одними глазами, уселся в кресло для посетителей.

— А слитков нет? — осведомился мистер Модлинг.

— Там, где я побывал, их не нашлось.

Мистер Модлинг вгляделся в обветренное лицо, осмотрел аккуратную черную эспаньолку и разметавшиеся по плечам Александра кудри.

— Сэр, у вас удивительно здоровый вид — особенно если вспомнить, где вы побывали.

— Ни дня не хворал. Вижу, мои костюмы уже прибыли. А остальные вещички дошли?

— Ваши «вещички», мистер Кинросс, причинили служащим банка немало неудобств. Это вам не почта! Однако я взял на себя смелость вызвать оценщика и выяснить, стоит ли поместить ваше имущество на склад или выделить ему место в подвалах банка. Эта статуя греческая второго века до нашей эры, иконы византийские, в ковре шестьсот двойных шелковых узлов на квадратный дюйм, картина принадлежит кисти Джотто, вазы чеканные эпохи Мин, а ширмы — неизвестной династии, правившей полторы тысячи лет назад. Поэтому все эти ценности были отправлены в подвалы банка. Тюк мне пришлось хранить у себя дома на чердаке — насколько я понял, в нем новая и весьма экстравагантная одежда. — Мистер Модлинг безуспешно пытался напустить на себя серьезность. Он внимательно изучил чек. — Что это за деньги, сэр?

— Плата за алмазы. Сегодня утром продал их одному голландцу. Он неплохо нажился на этой сделке, но цена меня устроила. Мне больше нравилось искать алмазы, — с улыбкой объяснил Александр.

— Алмазы? Разве их добывают не в шахтах?

— В последнее время — да. Но я нашел место, где со времен Адама драгоценные камни валяются под ногами — на каменистом дне мелких речушек, сбегающих с вершин Гиндукуша, Памира и Гималаев. В Тибете есть чем поживиться. Неграненые алмазы похожи на гальку, особенно если они покрыты коркой железосодержащих минералов. Если бы алмазы сверкали, их давным-давно обнаружили бы. Но я искал их там, где еще никто не додумался начать поиски.

— Мистер Кинросс, — с расстановкой произнес Уолтер Модлинг, — вы уникум. Вы наделены даром Мидаса — превращать в золото все, к чему прикасаетесь.

— Раньше я и сам так думал, но потом понял, в чем дело. Сокровища мира достаются тому, кто умеет их разглядеть, — объяснил Александр Кинросс. — В этом весь секрет. Мало просто смотреть — надо видеть. Такое редко кому удается. Судьба стучится в двери не один раз — она постоянно выбивает звонкую дробь.

— И эта судьба позвала вас в финансовые круги Лондона?

— Боже упаси! — ужаснулся Александр. — Я отплываю в Новый Южный Уэльс. На этот раз за золотом. Мне нужен кредит какого-нибудь сиднейского банка — подыщите банк поприличнее! Расплачусь золотом.

— Сэр, большинство банков имеет безупречную репутацию, — с достоинством ответствовал мистер Модлинг.

— Чушь, — презрительно отрезал Александр. — Сиднейские банки ничем не лучше тех, что в Глазго или Сан-Франциско, — ворья везде хватает. — Он поднялся и легко подхватил громоздкий тюк. — Можно оставить вам мои сокровища, пока я не придумаю, как с ними быть?

— За умеренную плату.

— Это само собой. Ну все, я поехал в «Таймс».

— Мистер Кинросс, если вы сообщите мне, где остановились, я пришлю вам одежду.

— Нет, меня снаружи ждет извозчик.

Любопытство разобрало мистера Модлинга, он не удержался и спросил:

— В «Таймс»? Желаете опубликовать статью о своих путешествиях?

— Только этого мне не хватало! Нет, дам объявление. Не хочу сидеть без дела целых два месяца, пока не доплыву до Нового Южного Уэльса. Найму учителя и буду зубрить французский и итальянский.

 

По-английски Джеймс Саммерс говорил с плебейским мидлендским акцентом (по мнению сведущих людей), однако в рекомендательных письмах говорилось, что слушать его французский и итальянский — одно удовольствие. Джеймс объяснил, что его отцу принадлежала английская пивная в Париже, где маленький Джим провел первые десять лет жизни, а впоследствии — такое же заведение в Венеции. Из многочисленных претендентов Александр выбрал именно Джеймса — за его любопытную двойственность. Его мать, француженка из хорошей семьи, заставила сына перечитать всю французскую классику. После смерти матери Джеймса его отец женился на образованной итальянке, бездетной и потому посвятившей всю жизнь пасынку. Однако ни малейшей склонности к учению Джеймс Саммерс не имел!







Дата добавления: 2015-09-04; просмотров: 76. Нарушение авторских прав

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2017 год . (0.956 сек.) русская версия | украинская версия