ПРИВЕТСТВИЕ

Я проснулся поздним вечером. В палате совершенно темно. Заратустра стоит у окна, прижавшись лицом к тонкой оконной раме, глядя в ночное небо. Окно огромно, он стоит в окружении звёзд. Тихо.

Млечный Путь виден нам на плоскости и только поэтому кажется нам дорогой. Мы знаем, что это обман, но мы настойчиво повторяем: «Путь. Путь. Путь». Нас, потерявших собственное основание, гонит тревога, а мы ищем пути и дороги, чтобы облагородить и оправдать собственную слепоту.

Звёзды хороши сами по себе. Они тоже движутся, но не спешат. Им тоже отведён свой срок, но они не стенают. Они тоже светят и светятся, но делают это непринуждённо. Их не теснит иллюзия. Как вообще иллюзия может теснить? Спросите у человека... Тихо.

– Зар, – тихо позвал я.

Он встрепенулся, взглянул в мою сторону и через секунду был уже рядом.

– Я здесь, здесь, – в его голосе звучали робкая нежность и обнимающая меня забота.

– Привет! – я улыбнулся губами.

– Тихо, тихо. Ничего не говори. Спи.

Я провалился в сон и снова увидел Заратустру. Он стоял на вершине холма, как всегда величественный и простой, в окружении звёзд, мерцающих короткими вспышками. Он ждал моего возвращения.

– Все собрались, – сказал он.

– И что они?

– Ждут, – печально протянул Заратустра.

– Чего? – спросил я с легкомысленным удивлением.

– Это знают только они, – сказал он устало.

– Ещё я знаю, – провозгласил я с напускной гордостью.

– Чего? – Заратустра удивился по-настоящему.

– Пустоту!

Заратустра весело рассмеялся.

– Всегда можно найти способ посмеяться над жизнью, но нет способа заставить смеяться жизнь, ибо она непринуждаема. Пойдём же! – сказал Заратустра и повёл меня в пещеру, где ждали нас прорицатель, два короля, совестливый духом, чародей, дающий благословение, добровольный нищий, безобразнейший, тень и двуглавый осёл.

В высокой, как готический собор, пещере, освещённой ярким пламенем костра, полукругом сидели собеседники моего забытья. Всю эту братию возглавлял безобразнейший, что мрачно восседал на камне посреди шепчущихся. И только осёл бесцельно блуждал по пещере и забавлялся сам с собою иногда шутливыми, иногда почти серьёзными перебранками, благо его анатомия делала его вполне самодостаточным для подобного рода развлечений.

– Привет! – сказал я собравшимся и осёкся.

Присутствующие, исполненные невыразимого внутреннего благородства, медленно поднялись со своих мест и приветствовали нас стоя.

– Мы ждём от тебя слова, о Заратустра – всеведущий и откровенный! – с внутренним напряжением титана провозгласил безобразнейший.

Я заметил улыбку, скользнувшую по лицу Заратустры, но отвечал он с серьёзностью, на которую был только способен:

– Одиночество!

Возникла глупейшая пауза. Присутствующие выждали какое-то мгновение, полагая, что Заратустра пояснит свою мысль, но Заратустра принял вид человека, которому нечего больше сказать. Они стали перешёптываться, а у безобразнейшего даже отвисла нижняя челюсть, он выглядел обескураженным.

– Ты хочешь унизить нас своим странным ответом? – промолвил он наконец дрожащим голосом.

– Одиночество! – повторил Заратустра.

Присутствующие зашумели:

«Что он себе позволяет?!»

«Он нас унижает!»

«За кого он нас принимает!»

«Что он себе думает?!»

«Это возмутительно!»

– Одиночество! – крикнул Заратустра, и эхо этого слова тысячекратно огласило пещеру.

Все стихли, испуганные.

– Я произнёс вам слово, многое ли вы поняли? – сказал Заратустра серьёзно и, дав мне знак следовать за ним, вышел из пещеры.

Окружённый сиянием звёзд, он обратился ко мне:

– В странную пещеру превратили они мой дом! Одна пещера стала многими, одно эхо стало множественным, – он выглядел бесстрастным.

Сказав это, Заратустра лёг на землю, и взор его утонул в ночном небе. Я поступил также. Земля была тёплой, казалось, она дышала, а купол неба спадал на меня шёлковым покрывалом.

– Унижение и возвышение – вот чем занят человек – игрой глупости и чванства. Самые страдающие собрались в этом кругу и ждут от меня сострадания. Но сострадать можно только страданию, и нельзя сострадать страху, глупости или боли. Но где же вы видели страдание, свободное от страха, глупости или боли?