Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

САУТПОРТ, ПРАГА




 

 

Ханна рухнула на колени и низко пригнулась; ей все еще казалось, что она падает, и, лишь почувствовав ладонями твердую землю, покрытую травой, Ханна поняла, что падение прекратилось и она больше уже не в гостиной Стивена. Перед глазами у нее все плыло; руки, на которые она опиралась, вдруг стали как ватные, и она ничком упала на землю. Было трудно дышать, и Ханна мучительно закашлялась. Потом посмотрела вверх и с изумлением увидела низко нависавшие над нею ветви деревьев и густую осеннюю листву, колышущуюся на ветру. Тишина, в которой слышался лишь шум листвы, полностью подтверждала то, что она действительно в данный момент находится где-то в другом месте, а отнюдь не в доме № 147 по Десятой улице в Айдахо-Спрингс.

Ханна попыталась восстановить в памяти последние секунд тридцать: так, она стояла у письменного стола Стивена, потом увидела карандаш на каминной полке, отодвинула стул и — оказалась здесь, в этом лесу. Все. И это ровным счетом ничего не прояснило. Ей упорно казалось, что с ней произошло нечто из ряда вон выходящее, но как она ни сердилась на себя за неспособность распутать эту проблему, ничего не помогало, и она решила сесть и осмотреться.

На самом деле это оказался не лес, а небольшая рощица на вершине холма, поросшего густой травой и возвышавшегося над неким обширным водным пространством, более всего похожим на океан. Ханну даже затошнило от страха, но она, поборов второй приступ дурноты, заставила себя мыслить по возможности здраво, хотя больше всего ей хотелось сейчас плюнуть на все и с диким воплем ринуться с этого холма вниз — куда глаза глядят.

«Ну хорошо, — думала она, — раз я не в комнате, то почему бы мне и не оказаться на берегу океана?»

И она решила рассматривать каждое из возможных — а точнее, абсолютно невозможных! — обстоятельств по очереди, пытаясь понять суть той ситуации, в которую попала.

Ханна осторожно поднялась на ноги и заставила себя проглотить слюну, чтобы хоть немного смочить пересохшее горло; ей страшно хотелось пить. Осмотревшись, она пришла к выводу, что разум никаких шуток с ней не играет: все казалось вполне реальным — это действительно был океан или, по крайней мере, море, ибо водное пространство простиралось до самого горизонта. На мгновение в голову ей даже пришла абсолютно иррациональная мысль: ее перенесли, причем куда-то в другое место, ибо если то, что она сейчас видит перед собой, это территория Денвера, то весь он и все, кого она знала, сейчас на дне океана.

Окинув взглядом береговую линию, Ханна заметила неподалеку какой-то город на длинном мысу, далеко выступающем в океан. Город этот не был похож ни на один из знакомых ей прибрежных городов — Сиэтл, Бостон, Сан-Диего или те приморские городки-курорты, в которых она частенько бывала, учась в колледже. Этот город как бы стекал по склонам узкого горного гребня, поросшего редким лесом, прямо к раскинувшемуся внизу морю и напоминал гигантского жирафа, сунувшего голову в воду.

С вершины своего холма Ханна отлично видела на набережной лошадей и мулов, тащивших деревянные повозки к пришвартованным в гавани шлюпам и фрегатам; а подальше от берега, на глубине, стояли на якоре несколько могучих галеонов, и от них к берегу так и сновали лодки с людьми и грузами. На берегу Ханна не заметила ни сигнальных устройств, какие обычно имеются в любом современном порту, ни грузовиков, ни подъемных кранов, ни вильчатых подъемников, проносящих тяжелые клети над многочисленными пакгаузами. Странным было и то, что она не узнавала ни одного из флагов, реявших на мачтах тех судов, что стояли у причалов.

Глядя, как медленно гаснет солнце, опускаясь в море за линию горизонта, Ханна стояла совершенно неподвижно и ждала — вдруг из глубин сознания все же выплывет какой-нибудь ответ, способный объяснить ей полную нелепость происходящего.

«Ах да, конечно, теперь я понимаю!» — сказала бы она себе тогда, вздохнув с облегчением.

Но, увы, ответа она так и не находила. Зато спустилась ночная тьма, и Ханна, глядя на бескрайний океан, поняла, что ночь лишь подтвердила ее худшие опасения: прямо перед нею в небо медленно поднялись две луны.

Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Ханна тяжело плюхнулась на жесткую траву, подтянула ноги к груди и опустила голову между коленями, стараясь как можно глубже дышать, напрягая диафрагму.

Луны между тем все больше сближались, и с каждым часом легкий бриз, который так нежно шелестел листвой, становился все сильнее и наконец превратился в довольно сердитый ветер, который разметал Ханне волосы так, что длинные пряди хлестали по лицу. Но она, словно не замечая этого, все сидела неподвижно, глядя на море, пока луны не скрылись за южным краем земли и солнце не стало готовиться к очередному восхождению на небосклон. В небе уже горела заря, когда Ханна, измученная до предела, крепко заснула.

 

 

* * *

Проснулась она, наверное, около полудня. В раскинувшейся перед ней гавани какой-то фрегат явно готовился к выходу в море; даже на таком расстоянии ей были хорошо видны офицеры у него на борту, отдающие приказы матросам. Перекатившись на бок, она смотрела, как на судне ставят паруса, а фок и брамсель хлопают на резком ветру. Забыв о страхе — ведь она по-прежнему не знала ни где оказалась, ни как сюда попала, — Ханна в немом восторге смотрела, как моряки, точно бесстрашные лемуры, карабкаются по вантам и реям.

«А что, если это просто какой-то туристский центр? — вдруг подумала она. — Что, если на этом корабле полно надутых бизнесменов или важных юристов, купивших себе это недельное приключение в открытом море?»

И тут она вспомнила о двух лунах. Если и эти старинные суда, и эти деревянные повозки, запряженные мулами, она вполне могла объяснить, как вполне могла и предположить, что это просто какой-нибудь фестиваль или ярмарка, устроенные в духе праздников XVIII века, то появление в небе двух лун никаким объяснениям не поддавалась.

Ханна села, отклеила прилипший к щеке листок и некоторое время вертела его в руках: листок имел странную форму, она таких никогда не видела — не осина, не клен, не дуб и не вяз. Она внимательно осмотрела деревья в роще. Там было несколько деревьев с толстенными стволами, но их названий она не знала, хотя больше всего они напоминали древние дубы. Она даже сунула несколько странных листочков в карман куртки.

Этот вполне земной процесс рассматривания листьев вдруг пробудил в душе Ханны желание жить и выжить, и она поняла, что ужасно хочет есть.

— Я бы сейчас, наверное, целую лошадь съела, — задумчиво сказала она, и звук собственного голоса после целой ночи тишины несколько удивил ее.

Но успокоения не принес. Наоборот — напомнил ей, что она потерялась, причем в самом прямом смысле этого слова. И, услышав собственные высказанные вслух мысли о такой обычной вещи, как чувство голода, Ханна поняла, что стоит все же уделить больше внимания неестественности той ситуации, в которой она оказалась.

Еще вчера она жила в таком месте, где презренному страху никогда не удавалось парализовать ее волю, где ей никогда не приходилось ночевать под открытым небом, размышляя о каких-то небесных аномалиях. Еще вчера она была уверена, что является хозяйкой собственной жизни и сама определяет и свои отношения с другими людьми, и свое будущее.

А сегодня она уже не понимала, может ли еще хоть чем-то в своей жизни распоряжаться. И уже почти смирилась с тем, что никакого понимания и просветления на нее так и не снизойдет, так что придется ей спуститься с этого холма на дорогу, ведущую в город. А там постараться все получше разузнать и, если повезет, отыскать путь домой.

 

 

* * *

Боль в плече Хойта Наварры стала мучительной. Он переменил положение, опершись о неровную поверхность скалы, но так стало совсем неудобно, и он, вытащив из заплечного мешка плащ, свернул из него нечто вроде подушки и, сунув себе под спину, продолжал читать.

Близился полдень: Хойт был рад, что ему удалось почти два полных авена провести за чтением. В последнее время ему редко удавалось поработать спокойно, не думая о том, что его может заметить малакасийский патруль или один из тайных осведомителей, которых теперь в Праге полным-полно. А уж Саутпорт и вовсе кишит теми, кто жаждет стать шпионом или за несколько серебряных монет продать даже собственных детей эмиссарам принца Малагона.

Репутация Хойта как врачевателя была весьма высока, что делало его особо востребованным среди участников пражского сопротивления.

Жилистый, худой, с длинными волосами, стянутыми на затылке, и достаточно крепкий физически, внешне Хойт Наварра вполне мог сойти за закаленного в боях воина. С другой стороны, его легко можно было принять и за нищего бродягу, вечно голодного и усталого. Однако же внимательный, вдумчивый взгляд и тонкие, точно вырезанные искусным мастером черты лица выдавали в нем человека умного и с отвращением отказывающегося от тяжелой пищи во имя собственного здоровья.

Точного своего возраста Хойт и сам не знал: наверное, двоелуний сто восемьдесят — двести. Да это, в сущности, было ему и не важно; и он лишь наполовину шутил, говоря: «Полагаю, что все же умру, когда проживу достаточно долго».

Здесь, в роще на холме, Хойт обрел наконец надежное и тихое убежище, где можно было хотя бы отчасти наверстать упущенное и как-то залатать прорехи в образовании. Солдаты малакасийской оккупационной армии патрулировали главную дорогу, проходившую всего в нескольких шагах от его убежища, десяток раз в день, но его никогда никто не замечал, и ему лишь изредка приходилось пониже пригнуться или на всякий случай спрятаться за валуном.

Где его найти, знал только Черн. Хойт никогда в городе даже не упоминал о роще. Ему хотелось использовать это недавно обретенное убежище как можно дольше: у него собралось уже довольно много запрещенных книг, рукописных трактатов и факсимильных копий, которые он собирался непременно прочесть, просмотреть или перечитать, пока у него есть такая возможность. Он прекрасно понимал, что это продлится недолго и кто-нибудь обязательно обнаружит его тайный «рабочий кабинет» — наткнется случайно или просто выследит его самого еще в городе, — и тогда придется искать в лесу другое укромное местечко.

Хойт почти до конца дочитал главу, где подробнейшим образом описывались сухожилия колена, мечтая украсть еще хотя бы авен, чтобы осмыслить то, что он успел узнать за это утро, однако понимал, что их с Черном работа не терпит отлагательств.

С сожалением закрыв книгу, Хойт завернул ее в пропитанный специальным водонепроницаемым составом кусок парусины и снова спрятал в тайник, устроенный им в пустом стволе упавшего дерева, где он хранил все книги своей библиотеки, также заботливо защищенные парусиной от воздействия сил природы.

С трудом оторвав глаза от драгоценных сочинений о медицине, Хойт вздохнул. Ну что ж, когда-нибудь и он непременно станет настоящим врачом.

В университете ему учиться не довелось — все университеты позакрывал еще принц Марек, предок проклятого Малагона и первый в их мире диктатор, железной рукой взявший Элдарн за горло. Найти хоть какие-то книги стало безумно трудно, и многие так всю жизнь и оставались неграмотными.

Впрочем, сам-то Хойт читал и писал очень хорошо — спасибо Алену Джасперу, — и каждый раз, перелистывая страницы той или иной книги, думал о том, что будет перед ним в вечном долгу. Представление об университете — здании, полном студентов, стремящихся к самым различным формам знания, — было ему почти чуждо, несмотря даже на многочисленные истории, которые рассказывал ему Ален об университетах, некогда существовавших в Элдарне. И все же Хойт мечтал вновь увидеть их возрождение.

Правители Малакасии считали, что необразованным народом управлять куда легче, но Хойт совсем не был так уж в этом уверен. Он, правда, и не ведал, какую угрозу может представлять собой образованное население той или иной страны, зато прекрасно знал, что жители Праги — люди неглупые и весьма здравомыслящие и Малагон просто недооценивает их ум, добродушие и способность к состраданию. Соотечественники Хойта были достаточно умны, чтобы понимать, как все могло бы сложиться, если бы они управляли своей страной сами. Ведь чтобы понять разницу между их нынешним жалким существованием под пятой Малагона и тем, возможно прекрасным, будущим, которое они могли бы построить себе сами, особой образованности не требовалось.

Хойт верил, что в недалеком будущем Прага восстанет против власти Малагона, но сколь бы сильно ни верил он в победу, столь же сильно ему хотелось оказаться как можно дальше от этой войны — если, конечно, она все же разразится. Он разрывался между своей любовью к родине и желанием соблюсти собственные интересы. Для них с Черном движение сопротивления оказалось делом весьма прибыльным; Хойту даже нравилось грабить богатых купцов и морских капитанов, отнимая у них оружие и серебро.

Глубоко в душе Хойт понимал, что мог бы отдавать и гораздо больше: разрозненные отряды повстанцев отчаянно нуждались в настоящих руководителях. Он даже нахмурился при мысли о том, сколько их сейчас глупо соперничают друг с другом, желая занять место вожака в рядах своих же единомышленников. И все эти люди исполнены страсти, искренни в своем стремлении к свободе и... начисто лишены каких бы то ни было навыков, необходимых настоящему руководителю. Кузнецы, земледельцы, моряки — у всех у них сердце там, где нужно, а вот голова в тумане. И все они мечтают создать народную армию, однако любая подобная армия, едва выступив против Малагона, будет тут же разнесена в клочья отлично обученными и совершенно безжалостными передовыми частями его оккупационных войск.

Победа над Малагоном — если ее вообще можно завоевать — стала бы возможной только в том случае, если бы партизаны, нанося удары на суше и на море, отвлекли внимание малакасийцев от действий небольшой группы хорошо обученных убийц и магов, которые, проникнув во дворец Велстар, уничтожили бы всех до единого представителей семейства Уитвордов.

Хойта часто терзали мысли об этом, и он всегда старался прогнать их. И не потому, что испытывал какое-то сочувствие к Малагону — напротив, он порой даже удивлялся тому, что способен до такой степени презирать и ненавидеть человека, которого даже никогда не видел. Однако он отлично понимал: всенародное восстание в Праге будет означать гибель слишком большого количества людей, и как он ни мечтал о настоящей свободе, все же не мог заставить себя поднять флаг борьбы и присоединиться к своим братьям на линии огня.

Так что вместо того, чтобы сражаться за независимость Праги, за возможность получить наконец заветное медицинское образование, Хойт оставался вором. Ирония судьбы заключалась в том, что своими действиями он невольно поддерживал созданные о нем в народе легенды, а потому и оставался для Малагона одним из самых ненавистных врагов.

Еще бы — вор-целитель, прославившийся тем, что не только с давних пор выхаживает и возвращает к жизни тех, кто подрывает мощь малакасийской короны, но и совершает на редкость дерзкие кражи различных стратегических товаров, прежде всего оружия и серебра.

Время, которое Хойт посвящал чтению, укрывшись в своем лесном убежище, не только давало ему возможность бороться с чудовищами собственных сомнений, но и оттачивать свои познания в медицине. Вот и теперь он просто пожал плечами и, отбросив в сторону свое вечное чувство вины, стал готовиться к возвращению в Саутпорт.

Услышав за спиной шуршание листвы, Хойт быстро обернулся, зорко вглядываясь в царивший под деревьями полумрак. Но ветра не было, и он выхватил короткий и острый как бритва кинжал. Во всяком случае, одним из преимуществ изучения медицины, чем он усердно занимался в последние пятьдесят двоелуний, было то, что теперь он очень неплохо знал, как устроено человеческое тело, и мог в один миг обезвредить нападающего, всего лишь нанеся ему клинком несколько точно нацеленных порезов или уколов.

Его излюбленными местами были сухожилия на запястьях. Даже самые воинственные бежали с поля боя, утратив способность двигать большими пальцами рук. Хойт никогда никого не убивал, однако все больше малакасийских воинов отправлялись домой, с трудом удерживая поводья.

Держа кинжал наготове, Хойт пригнулся и стал смотреть туда, где за деревьями виднелась большая дорога, тянущаяся вдоль самого берега. И со вздохом облегчения увидел, что к нему направляется не кто иной, как Черн Преллис. Черн был его лучшим другом и деловым партнером.

Кинжал исчез в ножнах так же быстро, как появился, и Хойт приветственно заулыбался, глядя, как его старый друг пробирается сквозь заросли. Черн был полной противоположностью Хойту; больше всего он напоминал кусок гранитной скалы, который случайно откололся от нее и обрел способность ходить. На целую голову ниже Хойта, с широченной, как бочка, грудью и мощными плечами, весь покрытый шарами мускулов, Черн обладал поистине невероятной физической силой. Хойт, во всяком случае, считал, что он, должно быть, самый сильный человек во всех Западных землях.

Как ни странно, при всей его нечеловеческой силе Черн отличался чрезвычайным простодушием — нет, он был совсем не глуп, но соображал все же несколько медленнее обычного, особенно когда дело доходило до решения каких-то важных проблем или обдумывания полученных сведений. Говорить он был то ли вообще не способен, то ли просто не хотел — Хойт так и не понял, в чем тут дело. Черн предпочитал объясняться с помощью языка глухонемых, и за долгие двоелуния, которые они провели вместе, Хойт отлично научился вести со своим другом интересные и вполне содержательные беседы.

Они подружились после того, как Хойт спас силачу Черну жизнь, отыскав его в дренажной канаве на краю поля, принадлежавшего семье Черна. Несчастный истекал кровью, льющейся из многочисленных колотых ран, и был крепко привязан к доскам, которые, как догадался Хойт, были выломаны из стен его собственного амбара.

Черн никогда не обсуждал с ним случившееся, но он и так догадывался: малакасийцы, похоже, пытали, а потом и убили всю его семью. Молодой лекарь бережно за ним ухаживал, и ему удалось не только вернуть его к жизни, но и добиться того, что он совсем поправился. С этого момента Черн в своем простодушии руководствовался лишь двумя вещами: желанием служить Хойту и всепоглощающей жаждой вырвать из груди Малагона сердце, если у того, конечно, вообще есть сердце. Хойт предполагал, что Черн навсегда замолчал после того потрясения, которое испытал, став свидетелем истязаний и казни членов своей семьи. Но найти средство, способное облегчить страдания друга, вызванные этой чудовищной утратой, Хойт оказался не в состоянии.

Он знал, что Черн отнюдь не глух и отлично все слышит, однако же решил все же выучиться языку глухонемых — исключительно из глубочайшего расположения к своему другу.

Впрочем, это умение оказалось исключительно полезным в их общем деле, обеспечивая им безмолвную связь во время воровских налетов.

В отличие от Хойта Черн людей убивал, и не раз. Порой он исчезал на несколько дней, но Хойт никогда не задавал ему никаких вопросов, хотя за этими отлучками неизменно следовали вести об убитых или пропавших малакасийских солдатах. Гнев Черна редко прорывался наружу, но в душе у него он кипел непрерывно, скрываясь под маской спокойного, даже равнодушного дружелюбия, которую Черн почти постоянно носил. Хойт предполагал, что убийство малакасийских солдат приносит его другу-силачу некое душевное очищение и успокоение, и был даже рад, что эта месть как бы исцеляет бесхитростную душу его друга. Да и кто он, Хойт, такой, чтобы отказывать этому измученному судьбой человеку в капле покоя?

Хойт помахал рукой Черну, могучей поступью приближавшемуся к нему, и крикнул негромко:

— А вот если бы ты топал еще чуть сильнее, то вполне мог бы привлечь к этой роще внимание целого отряда оккупантов! Может, мне раздобыть тебе сигнальный рожок, чтобы ты на всю округу возвещал о своем приближении к нашему убежищу?

Черн жестами ответил: «Рядом никого нет. И на дороге тоже. Я проверил».

— Я знаю, — рассмеялся Хойт. — Утренний патруль прошел совсем недавно, и они вряд ли вернутся в ближайшие пол-авена. Как дела в городе?

Быстро двигая пальцами, Черн сказал: «Ходят слухи о новом галеоне. Серебро, шелк и табак». Хойт сел: это было уже интересно!

— Охрана большая? — спросил он.

«Очень. Но весьма, похоже, ленивая. Может, они слишком долго пробыли в море и просто устали».

«Бранаг сейчас в лавке? — Хойт уже мысленно планировал нападение на громоздкий галеон. — Тогда давай прямо сейчас туда отправимся. Нам понадобится его помощь, если, конечно, мы хотим уже сегодня ночью это дельце провернуть».

Он решительно поднял с земли заплечный мешок.

Вид у Черна был несколько смущенный, когда он спросил: «Хочешь его просто ограбить или потопить? »

Хойт засыпал листьями полое бревно, в котором скрывалась его незаконная библиотека, и спокойно ответил:

— И то и другое, Черн. Мы его и ограбим, и потопим. «Ладно. Но только на ванты я не полезу».

— Ах ты, калоша неповоротливая! — шутливо упрекнул его Хойт. — Ну что ж, тогда всем нашим планам каюк. И пусть этот галеон плывет себе в Пеллию, свободный, как птица.

«На ванты я не полезу!»

Черн явно начинал сердиться; на лбу у него даже выступили капельки пота.

— Ну и ладно. Отлично. Да не бойся, не придется тебе по снастям ползать! Я уж как-нибудь сам этим займусь.

 

 

* * *

— Что ты хочешь этим сказать? Как это «он сегодня больше не звонил»?

Хауард был в бешенстве, и Мирна Кесслер старалась лишний раз не попадаться ему на глаза — почти невыполнимая задача в тесном банковском помещении.

— Я просто сказала, что он сегодня больше не звонил, и больше я ничего не знаю. — Мирна подняла глаза и увидела, что следом за миссис Уинтер у кассы выстроилась целая очередь клиентов. — Да ну вас, Хауард! Вон у меня народу сколько!

По субботам в банке всегда хватало работы, и Стивен обычно приходил, чтобы помочь Мирне справиться с утренним наплывом клиентов.

Хотя уже в полдень они закрывались, но с утра в субботу в банк приходило, наверное, больше людей, чем за всю рабочую неделю. А ведь Стивен и вчерашний день уже пропустил, и сегодня тоже почему-то на работу не вышел...

— По-моему, они с Марком на пик Декейтер собирались, — сказала управляющему Мирна.

— Нет, он мне еще в четверг говорил, что им пришлось этот поход отменить из-за обещанного снегопада. А еще я отчетливо помню, как он обещал мне, что в пятницу вечером все здесь закроет, а в субботу непременно придет и поможет тебе.

Хауард Гриффин с грохотом задвинул ящик письменного стола и налил себе третью чашку черного кофе.

— А Стиви где? — спросила Мирну миссис Уинтер.

— Стивен, — подчеркнуто строго поправила ее Мирна. — Стивен Тэйлор сегодня на работе отсутствует, миссис Уинтер. Он будет в понедельник. — Она протянула в окошко квитанцию и двадцать долларов наличными. — Не тратьте все сразу, миссис Уинтер. И всего вам хорошего.

— До свидания, милая, — ответила ей старушка, и Мирна пожалела, что так сурово с ней обошлась.

В конце концов, она ведь спросила вполне по-дружески, что ж на нее, бедную, сердиться.

Хауард все же пришел Мирне на помощь и открыл второе окошко кассы. Клиенты в длинной очереди, выстроившейся через весь зал, сперва смущенно поглядывали друг на друга, а потом стали переходить к нему. Приятные манеры и дружелюбие Мирны резко контрастировали с холодной манерой Хауарда, но для управляющего банком, которому не часто приходится торчать за окошком кассы, работал он так же четко и быстро, как и она. К тому же все его действия в то утро подогревал бешеный гнев.

— Тэйлору все-таки следовало поставить нас в известность о том, где он находится, — прошипел Хауард, отыскивая в компьютере счет очередного клиента. — А если бы я не смог сегодня в банк прийти? Честное слово, я был уверен, что он — человек более ответственный!

Он с ловкостью банкомета отсчитал двести долларов двадцатидолларовыми купюрами, словно тренируясь перед поездкой в Лас-Вегас.

— Да ладно вам, Хауард. Пусть он немного передохнет, — сердито глянула на него Мирна. — Может, он в больницу попал, или в кювет на своей машине свалился, или еще что-нибудь в этом роде. Мы же все равно часа через два закрываемся, а после этого я схожу к нему домой и узнаю, что с ним такое случилось.

— Нет уж, — решительно возразил Гриффин, — я сам к нему схожу! А ты сегодня весь день после работы отдыхай и ни о чем не думай. Уж я-то выясню, чем он так занят!

Из банка Хауард Гриффин собирался пойти прямиком на Десятую улицу, но, уже запирая дверь, вдруг почуял в воздухе слабый аромат жарящегося на решетке мяса. Этот дивный аромат долетал сюда через весь квартал из «Паба Оуэна».

— Боже мой, да разве есть на нашей планете запах лучше этого! — громко спросил Хауард и пробормотал: — Может, все-таки заскочить туда на минутку, съесть хотя бы гамбургер, чтоб до вечера продержаться?

Направляясь под ярким полуденным солнцем к пабу, он слышал громкие веселые крики, доносившиеся оттуда: народу там, как всегда, было полно.

Шесть кружек бочкового пива, один чизбургер с беконом, груда жареной картошки, а потом и еще кое-что — в итоге Хауард Гриффин весьма не скоро, спотыкаясь на каждом шагу, вышел из паба и двинулся наконец к Десятой улице. Добравшись до дома № 147, он был очень удивлен тем, что дверь не заперта и даже чуть приоткрыта.

— Стиви? — Гриффин осторожно просочился в прихожую. — Послушай, Стиви, мальчик мой, я был на тебя страшно зол, но «Колорадо юнайтед» играли сегодня просто отлично! Так что тебе повезло: я пришел к тебе в прекрасном настроении.

Поскольку никто так и не вышел ему навстречу, он, пошатываясь, побрел через всю квартиру на кухню и обнаружил на кухонном столе несколько банок из-под пива и пустую коробку из-под пиццы. Гриффин взял одну банку, убедился, что она почти полная, и сделал добрый глоток, но почти сразу же выплюнул пиво в раковину.

— Господи, до чего теплое! — пожаловался он и заорал, обращаясь, по всей вероятности, к невидимым хозяевам квартиры: — Какого черта вы оставляете пиво на столе, чтобы оно окончательно степлилось? Ведь кто-нибудь его случайно и выпить может!

Потом, усмехнувшись, он вытащил из холодильника банку холодного пива и направился в гостиную.

Если Хауард Гриффин и заметил в воздухе над странным ковром какое-то дрожащее марево и разноцветные огоньки, то внешне это не отразилось никак. Он неуклюже обошел вокруг дивана, плюхнулся на продавленное сиденье и, не найдя рядом пуфика, на который можно было бы пристроить ноги, подвинул к себе кофейный столик и положил ноги прямо на его полированную поверхность. Потом погладил свой могучий живот и только тут наконец заметил расстеленное на полу полотно.

— Господи, что за гнусный половик! — буркнул он, глядя на ткань, собравшуюся в складки вокруг ножек столика. — Вы что, ребята, стащили это из сортира на автобусной станции? Нет, Стиви, я тебе не позволю жить среди такого хлама! Сам бы я никогда такую дрянь не купил; я люблю, чтобы в доме было уютно и красиво.

Широко зевнув, Гриффин встал, с громким стоном потянулся и снова двинулся на кухню. Там он отыскал какой-то карандаш и нацарапал прямо на коробке из-под пиццы: «Стиви, позвони мне сразу, как только придешь, потому что ты — УРОД и нарушитель трудовой десцеплины».

Он не очень твердо знал, как пишется слово «дисциплина», и специально писал не слишком разборчиво. Впрочем, даже пребывая в столь расслабленном состоянии, слово «урод» он написал правильно и крупными буквами, как ребенок, который еще только учится писать.

Затем он переставил коробку на край плиты поближе к холодильнику, чтобы она уж непременно попалась Стивену на глаза. Покончив с этим, он вытащил из-за уха сигарету, которую позаимствовал еще в пабе у одного пьяницы, и, не обнаружив спичек, включил газовую плиту. Неловко сунув в рот сигарету, он так долго ее раскуривал, наклонившись над горелкой, что в итоге сигарета ярко вспыхнула и от нее повалил едкий дым. Хауард не так уж часто курил с тех пор, как переехал из Боулдера в Айдахо-Спрингс, но раз в полгода все же позволял себе выкурить сигаретку — а иногда закуривал и чаще, для того чтобы снять очередной стресс. Он еще не придумал, какое из оправданий выбрать для себя сегодня, и пока что решил просто поглубже затянуться.

Затем Хауард Гриффин вышел на крыльцо, предварительно убедившись, что запер за собой дверь, и побрел навстречу гаснущему закату. К вечеру на улице стало значительно холоднее, и он на минутку остановился, чтобы застегнуть молнию на куртке, а потом неуверенной пьяной походкой двинулся дальше.

Он совсем позабыл о том, что так и не погасил газовую горелку на кухне у Стивена и Марка.

 

 







Дата добавления: 2015-10-01; просмотров: 159. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.014 сек.) русская версия | украинская версия