Дух и душа

<... > Где, собственно, «кончается» «душа» и начинается об­ласть «духа»? Еще другой, тесно связанный с этим вопрос остает­ся неразрешенным: есть ли «дух» нечто, что принадлежит ко мне, к моей собственной внутренней жизни, как имманентная часть последней, или же он есть в отношении меня нечто численно иное, другое — т. е. нечто мне трансцендентное? Имею ли я сам «дух» в том смысле, что я сам есть дух (а не только «душа»), или я имею дух так, что я имею отношение к нему как к внешней в отношении «меня», т. е. моей «души», реальности? Принадлежит ли «дух»ко мне, или он только принадлежит мне наподобие все­го другого, чему я могу быть только причастен? Или, быть мо­жет, мы должны сказать, что то и другое имеет силу одновре­менно, что я имею, с одной стороны, начало «духа» как элемент моей душевной жизни и, с другой стороны, через него соприка­саюсь с духовными реальностями, выходящими за пределы мое­го «я»? Это последнее допущение имеет многое за себя. Я имею опыт духовной реальности прежде всего и ближайшим образом в форме «моей духовной жизни» как наиболее глубокого и суще­ственного элемента моего непосредственного самобытия; но в этом же опыте содержится и сознание моей прикосновенности к превышающим меня духовным реальностям. <... >

Наиболее глубокий, открывающийся нашему самосознанию слой «душевного бытия», т.е. непосредственного самобытия, уже сам «духовен»; и тем самым ближайший нам слой «духа» или дух в его непосредственном действии на «душевное» бытие уже в из­вестном смысле «душеподобен», т. е. переживается как момент или инстанция самого непосредственного самобытия. Придер­живаясь определения «духа» как инстанции, придающей душев­ному бытию в его субъективности и потенциальности полновес­ную, актуальную реальность, мы должны сказать, что «душа» в направлении «вовнутрь», «вглубь» постепенно становится все бо­лее реальной, обладает большей степенью самодовлеющей, «объек­тивной» реальности и что, с другой стороны, «дух» в этом своем воздействии на «душу» как бы сам облекается в пограничной сво­ей части в «потенциальность», именно выступает как «субъектив­ная жизнь». Мы не должны, вообще говоря, забывать, что поня-тне «точной границы», непосредственно заимствованное из обла­сти пространственных отношений и вполне подходящее также к

области чисто логических отношений (отношений между поняти­ями как определенностями), не приложимо без надлежащих ого­ворок ни к чему конкретно-реальному и живому — и, тем са­мым, к реальностям «души» и «духа».

Но это и значит, что именно этим нам открывается трансра- 1< м0нальнос/пь отношения между «душой» и «духом». <...> Мы стоим и здесь перед двоицей, которая вместе с тем есть исконно-нераздельное единство, — или перед единсгвом, которое обнару­живает себя как конкретное, подлинно внутреннее всепронизы-вающее единство именно в неразрывной сопринадлежности, в неудержимом переливании друг в друга тех двоих, на что оно разделяется.

Но в этом, в сущности, уже содержится единственный воз­можный и адекватный ответ на вопросе «трансцендентности» или «имманентности» духа в отношении души. <... > Дух и транс-цендентен, и имманентен душе, и притом не в смысле простой суммированной совместности этих двух отношений, а в смысле их внутреннего сущностного единства. <... >

Мы стоим здесь перед парадоксом, который не может и не должен быть устранен и преодолен, а, напротив, должен быть покорно принят как таковой, — перед тем парадоксом, что то, что глубочайшим образом имманентно, что раскрывается нам через внутреннее углубление в самих себя и осознание самих себя, — тем самым уже есть трансцендентное.

В пространственном образе этот парадокс можно выразить так, что последняя, самая интимная и, казалось бы, самая «внут­ренняя» глубина человеческой души находится не просто внутри ее, а скорее уже вне ее самой, — есть сфера, в которую мы прони­каем, уже переходя за границы нашего субъективного «я» как та­кового. Момент «есмь» самосознания «я есмь», самооткровения самого себе лишь мнимым образом есть чистая имманентность, отрешенное пребывание в самом себе; в действительности это «есмь» — именно там, где оно открывается с последней очевид­ностью и полноценностью как некая объективная реальность, — есть тем самым обнаружение превосходящей меня, мне транс­цендентной реальности. <...>

Это трансрациональное соотношение познается опытно в том, что — как это особенно убедительно показывает Достоевский — всюду, где человек пытается замкнуться от трансцендентной ре-

альности, жить только в себе и из себя самого, силой своего субъективного произвола, он именно в силу этого гибнет, стано­вясь рабом и игрушкой трансцендентных сил — именно темных, губительных сил. И притом именно в этом положении, в опыте рабства, подчиненности чуждым силам, с особенной бо­лезненностью и жуткостью узнается чистая трансцендентность — сверхчеловечность и бесчеловечность — этих сил. Ибо именно тогда, когда трансцендентная сила как бы насильно врывается в замыкающийся от нее и мнимо замкнутый внутренний мир чис­той субъективности, она врывается как чуждая, враждебная, порабощающая нас, чисто трансцендентная нам сила, которая лишена успокоительного, утешительного момента ее им­манентности мне самому, ее интимного сродства со мной и со­принадлежности глубочайшему средоточию моего личного бы­тия. Напротив, там, где наша душа добровольно раскрыта для мирного соприкосновения с трансцендентным, именно в нормаль­ном, соответствующем существу отношения откровении духов­ных сил в душевном бытии, в восприятии духовного бытия мы имеем также опыт его глубочайшей имманентности, его, так ска­зать, мирно-беспрепятственного внедрения в нашу душу и слия­ния с ней в силу глубочайшего внутреннего сродства между ними и естественной сопринадлежностью их друг к другу. А где ду­ховное начало прорывается в нас в форме некого насильственно­го взрыва, там тихий животворящий свет духа превращается в дико бушующее, подавляющее и уничтожающее нашу жизнь ад­ское пламя. Духовная реальность может, конечно, открываться нам или проникать в нас и одновременно в обеих этих формах или на обоих путях, и тогда мы испытываем борьбу в нас «свет­лых» и «темных» сил, наше сердце становится, как говорит Дос­тоевский, «полем битвы» между «дьяволом» и Богом. <... >

Франк С.Л. Непостижимое // Франк С.Л. Сочинения.

М., 1990. С. 401-406.