Дух властолюбия

Самой крупной мишенью для софистов служили абсо­лютные ценности и нормы бытия. Заповедный мир долж­ного с его возвышенными идеалами, незыблемыми зако­нами, традициями, канонами служил для них примерно тем же, чем является для искусного охотника лес, пол­ный дичи. Обуреваемые непомерной гордыней, которая позднее будет оцениваться христианством как главный из семи смертных грехов, они легко переступали черту запретного. В сущности, софисты жаждали власти. Их прельщала перспектива господства над умами современ­ников. Им нравилось манипулировать их мнениями, об­ращаться с ними, как с марионетками, послушно устрем­лявшимися в своих суждениях туда, куда направляла их

коварная логика софистов. У этой формы господства был особый, изощренный вкус. Надо было быть социальным гурманом, честолюбцем и властолюбцем, чтобы открыто пренебрегать возможностями обычной политической ка­рьеры и использовать свои дарования в столь неординар­ном направлении. Но для того, чтобы присвоить себе власть над умами людей, необходимо было освободить их от власти привычных представлений, от диктата укоренив­шихся в их сознании нормативных и ценностных стерео­типов. Дух, переведенный в анормативное состояние, ут­ративший традиционные ориентиры, превращался в слеп­ца, нуждающегося в поводыре. И здесь-то софист и начинал ощущать всю меру своего господства над душой, в которой разрушены абсолюты и которую можно было

„треперь вести в любом направлении, безраздельно властвуя

!над ней и наслаждаясь этой властью.

Античное «богоубийство»

^ Обычно самой крупной заслугой софистов считают фор-,,мулировку Протагором знаменитого тезиса о человеке. ^как мере всех вещей. Этот принцип действительно резко ^зменил ценностную доминанту и смысловую направлен­ность греческой философии: она из «натуродоминантной» превратилась в «антроподоминантную». Философы поня­ли, что они вправе смотреть на мир с точки зрения чело­веческих интересов, с позиций живого, конкретного ин­дивида. Изменилась точка отсчета в ценностной иерар­хии, изменился весь строй и тон философствования. Если прежде «мера всех вещей» имела сверхличный характер и восходила к древним богам, божественным законам, вселенскому Логосу, то теперь она оказалась низведена с небес. Лики богов утратили свой грозный облик, автори­тет их начал колебаться в свете рассуждений софистов. Когда Протагор во всеуслышание заявил, что он не знает, существуют боги или нет, поскольку ему мешают два препятствия — темнота вопроса и краткость человечес­кой жизни, — за этими словами крылось не чистосерде­чие оказавшегося в тупике мыслителя, а хитрость прита­ившегося охотника, прицеливающегося в свою жертву. Гораздо откровеннее был другой софист, Критий, который прямо, в открытую намеревался совершить

I• 67 •

«богоубийство», заявив, что боги — это не более, чем выдумка людей, что их не было в прошлом и нет в настоящем. Законодателям в давние времена понадоби­лось придумать богов и наделить их свойствами над­смотрщиков за поведением людей, чтобы облегчить себе труд по управлению подданными. В своей трагедии «Си­зиф» Критий рассуждал о том, что в глубокой древнос­ти, когда еще не было юридических законов, среди лю­дей царило право сильного. Чтобы воспрепятствовать разгулу насилия, были созданы законы, устанавливав­шие наказания за различные проступки и преступле­ния. Но это не помогло, и злодеяния не прекратились, а приобрели лишь более скрытый характер. И вот тогда пришлось придумать богов, предназначение которых состояло в том, чтобы обуздать человеческое злонравие. Для своевременного пресечения злодейств боги изобра­жались вездесущими, всезнающими, всевидящими, про­никающими даже в человеческие помыслы, так что от них было уже невозможно скрыть преступные намере­ния. Признав существование богов, люди оказались плен­никами собственного изобретения. Многие и по сей день являются рабами иллюзорной уверенности, будто над ними есть высшие силы, но на самом же деле истина состоит в том, что не боги, а человек — настоящий хозя­ин своей жизни. Ему принадлежит право самостоятель­но решать, как ему жить и куда направлять свои силы — на добро или на зло.

Трезвый и даже циничный рационализм софистов в их оценках традиционных абсолютов был нацелен на расчистку интеллектуального пространства от норматив­ных заграждений. Создавались предпосылки для того, чтобы социально-философская мысль, освободившаяся от религиозных ограничений и нравственных привязан­ностей, могла беспрепятственно бесчинствовать в атмос­фере созданной ею интеллектуальной вседозволенности.

Массовое сознание, интуитивно ощущавшее опасность софистики, временами довольно резко реагировало на подобный негативизм. Так, сочинения Протагора были публично сожжены на городской площади Афин, а сам он был приговорен к смертной казни и вынужден был спасаться бегством.

68'