Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Там же. С. 666.




Конечный вывод теории трехстадиального развития человече­ства в утверждении принципиальной незавершимости прогресса познания. «В конечном счете и магия, и религия, и наука — это всего лишь способы теоретического мышления, и, подобно тому как наука вытеснила своих предшественниц, в будущем на смену ей может прийти другая более совершенная гипотеза»13.

Это был на редкость точный прогноз. Когда началась эпоха научных революций, каждый новый взлет теоретической мысли — квантовая физика, космонавтика, кибернетика — не только на порядок поднимал производительные силы, но и стадиально пе­реформировывал массовое мировосприятие, менял парадигму мышления. Конечно, процесс этот развивался неотрывно от об­щего хода истории с ее социальными потрясениями и идеологи­ческими программами. И потому новые парадигмы мышления под влиянием того или иного общественного строя, культурной традиции и т.п., вплоть до ресурсного состояния региона, порож­дали веер несовпадающих типов личности, словно изотопов од­ного и того же элемента. «Авторитарная личность», проанализи­рованная Теодором Адорно (1958), «житель глобальной деревни», вычисленный Маршаллом Маклюэном (1965), «советский чело­век», воспетый Георгием Смирновым (1971), презентируют до не­совместимости различные типы людей. Однако процесс социаль­ной перестройки, начавшийся в 1985 г. в России, открыл не толь­ко противоречивость, но и соотнесенность глубинных установок людей конца XX в. и прежде всего общность парадигмы мышле­ния. Нельзя сказать, что психологическая интеграция человечест­ва от этого облегчается или упрощается. Но очевидно, что она возможна в принципе и достижима в обозримом будущем.

Впрочем, историческая действительность не только подтвер­дила прогнозы ученого-гуманиста, но и уточнила их, развеяв бла­годушные иллюзии. Для Дж. Фрэзера было ясно: магия — «не что иное, как постоянная угроза цивилизации», однако, по его мне­нию, опасность исходила из «глубинного пласта дикости, не за­трагиваемого поверхностными изменениями религии и науки»14. Сейчас это мнение представляется и недалеким, и несправед­ливым.

Когда-то Владимир Высоцкий, исполняя на концертах свою песню «Почему аборигены съели Кука», каждый раз пускался в рассуждения, не было ли это «просто вопросом питания», и ссы­лался на некоего полинезийца, который будто бы очень удивлял­ся: «Зачем в Европе миллионами убивали солдат, если всех потом просто зарывали в землю?» Что это, особо черный юмор? Скорее,

13 Там же.

и Там же. С. 60.

смущение души человека, сознающего, насколько смешно и по­стыдно искать в первобытной дикости причины таких феноменов XX в., как спецавтомобиль «душегубка», «Соловецкий лагерь осо­бого назначения» или «бомбардировка Хиросимы». Нужно при­нять во внимание, что и среди изобретателей «сравнительно де­шевого способа умерщвления выхлопными газами», и среди сто­ронников «трудовой перековки классового врага», и среди ини­циаторов «атомного устрашения» были и такие, чья искренняя вера и научная подготовка вне всяких сомнений. Это показывает, что в психике человека, употребляя терминологию Дж. Фрэзера, «магия», «религия» и «наука» обнаруживаются изначально и не­устранимо. Рассмотрим два примера.

Древнеегипетский папирус «Разговор разочарованного со своей душой»15 разворачивает строго последовательное рассужде­ние, в котором от главы к главе каждая мысль вытекает из пре­дыдущей и обусловливает последующую. Характерно разделение текста не на «песни», хотя это стихи, не на «плачи», хотя это ис­поведь, а на «жалобы», словно это нечто вроде «истории болез­ни», в которой симптомы взаимосвязаны и взаимообусловлены.

Страх общественного презрения и острое самоуничижение:

...Видишь, имя мое ненавистно И зловонно, как рыбьи отбросы После ловли под небом раскаленным... (Из Первой жалобы)

Безнадежность личного одиночества, переходящая в ощуще­ние глобальной беспросветности:

...Кому мне открыться сегодня? Бремя беды на плечах, И нет задушевного друга. Кому мне открыться сегодня? Зло наводнило землю, Нет ему ни конца, ни края... (Из Второй жалобы)

Упадок духа, вводящий в соблазн небытия:

...Мне смерть представляется ныне Исцеленъем больного, Исходом из плена страданья. Мне смерть представляется ныне Благовонною миррой,

Сидением в тени паруса, полного ветром... (Из Третьей жалобы)

Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 97—100.

И мистическая надежда лично отомстить всем и всему: Воистину, кто перейдет в загробное царство, Будет живым божеством, Творящим возмездье за зло....

(Из Четвертой жалобы)

В сущности, это дискурсивное знание, изложенное не менее продуманно, чем описание параноидального синдрома у иных ученых-психоаналитиков нашего времени.

Второй пример демонстрирует, так сказать, обратную соотне­сенность. В 1992 году в Вифлееме, где, по преданию, родился Иисус Христос, бывший генсек ЦК КПСС М.С. Горбачев сказал: «Я последний социалист, стоящий перед социалистом первым»16, как бы признавая, что марксизм-ленинизм, который не только трактовался как «единственно верная теория», но и разрабатывал­ся как научная дисциплина, на самом деле был не более чем ква­зирелигиозной доктриной.

Получается, что разительные отличия психологии первобыт­ного и современного человека вовсе не являются взаимоисключа­ющими. Новое не замещает старое, а существует параллельно. Какие элементы фрэзеровской триады и в каких пропорциях бу­дут задействованы в актуальном мышлении, зависит от качества задачи, которую приходится решать, и от количества людей, во­влекаемых в ее решение. Любопытно, что сам основоположник теории пралогического сознания Л. Леви-Брюль находил, что мышление индивидов в первобытном обществе является вполне логичным, а «дологический» характер имеют только коллектив­ные представления (обряды, мифы), через призму которых вос­принимается мир общинных работ и родовых взаимоотношений. Это положение получало постоянное подкрепление в трудах и концепциях выдающихся ученых. Г. Тард (1843—1904) утверждал, что в толпе человек более эмоционален, возбужден и менее ин­теллектуален, чем обычно, что «средний умственный уровень каждого человека в коллективе ниже, чем средний уровень чле­нов коллектива по отдельности»17. Г. Лебон (1841—1931) предре­кал, что в коллективе человек теряет свою индивидуальность, подчиняется примитивным импульсам массы, действует аффек­тивно, обретает веру в чудо и потребность подчиняться вождю18. В.М. Бехтерев (1857—1927) описал объективные социально-пси­хологические механизмы, благодаря которым в критических ситу­ациях коллективное сознание оказывается более нравственным и

16 Комсомольская правда. 1992. 20 июня.

17 См.: Тард Г. Преступления толпы. Казань, 1893.

18 См.: Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1896.

более прогностичным, нежели индивидуальное, люди проявляют массовый героизм, а толпа совершает подвиги самопожертвова­ния19.

Ученые эти неоднократно подвергались критике. Самые раз­ные научные школы выражали им свое неприятие и негодование. Но уже в конце XX в. знаменитый С. Московичи еще раз прора­ботал все их данные и концепции и на новом витке социо-психо-логической теории сделал недвусмысленное обобщение: «Социум — это машина, творящая богов»20. Самое любопытное, что этот многозначительный афоризм является всего лишь переосмысле­нием античного выражения: Deus ex machina («Бог из машины»), означающего парадоксальное разрешение антиномичной ситуации благодаря неожиданному вмешательству сверхъестественных сил.

Как видно, в потенции психика человека имеет достаточный ресурс для обеспечения любого типа миросозерцания и любой парадигмы мышления. Вопрос в том, какие именно ментальные программы инсталлированы в ней на прошлых этапах развития общества и какие именно парадигмы мышления, стили творчест­ва и паттерны поведения задействованы ею в данной конкретной психоисторической ситуации. Как показывает практика преодо­ления «вьетнамского синдрома» в умонастроениях американского народа и полная беспомощность постперестроечных усилий по формированию национальной идеи Российской Федерации, это вопрос чрезвычайной важности и для социума, и для каждого ин­дивида, особенно для такого, чья профессия — творчество-в-про-цессе-коммуницирования.

Основная сложность — полная несамоочевидность психиче­ских процессов и на уровне социума, и в собственном сознании журналиста. В самом деле, если парадигмы науки можно выде­лить по ее эпохальным открытиям, то как выделить, как класси­фицировать парадигмы мышления? Можно, конечно, их привя­зать к неким культурно-техническим достижениям: применение орудий (Ф. Энгельс), изобретение колеса (С. Шпильгартен), вне­дрение телевидения (М. Маклюэн)... Однако материальные до­стижения весьма неоднозначно соотносятся с жизнью духа. Изве­стно, что и некоторые животные тоже используют и даже изго­товляют орудия.

К счастью, есть вполне объективные и даже, можно сказать, прямые свидетельства уровня развития психики. Это представле­ния общества о том, что такое душа человека, точнее, что такое собственно психика, психика как таковая. Ни одно человеческое сообщество не живет без ответа на этот вопрос. Именно забота о

См.: Бехтерев В. Коллективная рефлексология. Пг., 1921. См.: Московичи С. Машина, творящая богов М., 1997.

душе выделяет самую дикую первобытность из остальной приро­ды и задает импульс движения к цивилизации. Именно единство представлений о душе было исходным условием возникновения племен и наций. Именно понимание уникальности психической жизни лежит в основе современной концепции прав человека. Вместе с развитием общества разворачивался и углублялся про­цесс, который можно было бы назвать саморефлексией психики. Этнографы и этнологи выявляют зачатки саморефлексии духа уже в обрядах тотемизма и табуирования, в заклинаниях и заго­ворах первобытного колдовства. В Древней Греции Аристотель (384—322 до н.э.) дал тонкое определение души (на древнегрече­ском: уохп — психе) и тем самым обозначил предмет изучения одного из разделов философии, названного в XVI в. психологией. Конечно, представления о предмете психологии с течением исто­рии менялись. И то, что думают о психике современные ученые, отличается от представлений психологов прошлого, как геомет­рия многомерных пространств от евклидовой геометрии трехмер­ного пространства. Но греческая буква *Р (пси) не случайно оста­ется общей эмблемой всех научных школ, занимающихся изуче­нием и врачеванием душевных свойств людей и их мыслительной деятельности. Все они представляют различные концепции одно­го и того же феномена — души человека. Сопоставляя эти кон­цепции с философскими и культурными достижениями эпохи, можно увидеть полную параллельность и соответствие их друг другу.

Для Аристотеля «психе» неотделима от тела, хотя и не часть его. Это высшее проявление бытия, то, ради чего тело существует и чем оно оживотворено. Он поясняет свою мысль с помощью почти художественного образа: зрение невозможно без глаза, но это не часть глаза. Это то, ради чего глаз существует и что дока­зывает его существование. Зрение — душа глаза. Таким образом, считает античный мыслитель, душу следует признать «сущно­стью, своего рода внутренней формой естественного тела, потен­циально одаренного жизнью... Душа есть завершение (венец) тела»21. Эту концепцию в позднейшие века называли наивной и даже «преднаучной». Но это, в сущности, синхронный слепок психики эллина, и в нем запечатлен источник суперстойкости спартанских гоплитов и суперъедкости «аттической соли» афин­ских софистов, запредельного совершенства античного искусства и парадоксального свободолюбия рабовладельческой демократии. Крупнейший американский философ и психолог Джон Дьюи (1859—1952) свой взгляд на мир называл «мелиоризмом» (от лат.

21 Аристотель. О душе. М., 1937. С. 36.

melior — лучше). «Мелиоризм, — писал он, — есть глубинное убеждение, вера в то, что специфические условия, существующие в некоторый момент, будь они сравнительно плохими или хоро­шими, в любом случае могут быть улучшены»22. В таком жизнен­ном кредо сплавлены воедино социальный оптимизм и личная инициатива. И это главное в том типе психики, который выразил себя в натиске пионеров, золотой лихорадке, конвейерном произ­водстве, биржевых спекуляциях, гангстерских корпорациях, инду­стрии шоу-бизнеса, первой поправке к Конституции, и прочем сугубо характерном, вплоть до стереотипов «американского обра­за жизни» и пресловутой «американской мечты».

_Г1арадигма мышления, таким образом, — это свойственный

эпохе тип психики, первый абрис которого прочерчивает актуаль-

"*ная для ^своего времени психологическая теория^ Поскольку

^гш^^1Шах^жд1ДШЩ^тдугльнорХ1 парадигма мышления не

означает.......«умонастроение каждого человека». Психологически

суверенность личности гарантирована тем, что индивид, в прин­ципе, может в любых условиях решать «по собственному разуме­нию» и действовать «на свой страх и риск» даже вопреки собст­венной выгоде, подобно некоторым героям Достоевского1_Длаца-диг1«а_ мышления; _— нечто принципиально. соЦиальное, точнее, коллективное, еще^точнее;. —,.ма£?9Д0£« С нею соотносятся не Тсумасшедшие гипотезы», а исследовательские процедуры науч­ных школ. Под нее подстраиваются не гениальные поэты, а худо­жественные направления. HjDjjjMa^

она_ определяет стиль творчества и структуру текста. Каждой па­радигме мышления соответствует вполне определенный стиль Тпворчества-в-процессе-коммуницирования, вполне определенный тип массового текста и вполне рпгзеделенньш тип профессиона­льного коммуникатора. Так, в древнегреческом полисе обще­ственные проблемы, житейские коллизии и даже научные конф­ликты разрешались публичным словоговорением в Народном со­брании, на рыночной площади, в академических аллеях. Тип тек­ста — ораторское выступление, смесь риторики и мифологии. Тип коммуникатора — киник-софист, обличающий, превознося­щий, торгующийся, насмешничающий...

А в прагматичной Америке газета считается, как выразился Уолтер Липпманн, «единственной библией, которую следует чи­тать ежедневно», потому что жизненно важно немедленно узна­вать обо всем происходящем в округе, штате, стране и на всем свете. Тип текста здесь — news-story с жесткой структурой: чет­кий ответ на шесть практически значимых вопросов («Что прои­зошло?», «Где?», «Когда?», «Кто это сделал?», «Почему?» и

22 Dewey J. Reconstruction in philosophy. Boston, 1957. P. 142.

«Как?»), а также броский заголовок, заявляющий превентивную оценку и перечисление подробностей по степени убывания важ­ности. Тип коммуникатора — прожженный репортер, вездесу­щий, въедливый, ничего не берущий на веру...

Получается, что история психологии представляет не только академический интерес. Та или иная конкретная «теория души» может до очевидности раскрыть психологический аспект соответ­ствующей практической концепции журнализма в реальной исто­рии массовых средств воздействия. Немецкое «газетоведение», англо-американская теория «новости», парижская «бульварность» массовой печати, «эзопов язык» русской подцензурной прессы, ленинский «принцип партийности», посткоммунистическая «гласность», беспредельная «четвертая власть» и т.п. предстают как четкие профессиональные технологии, каждая из которых, имея в основе определенную парадигму мышления, оптимальна только для определенного психоисторического состояния.

Но дело в том, что социальная антиномия, которая рассмат­ривалась выше как психологический итог XX в., напрягает все стадиальные пласты психики, все парадигмы мышления одновре­менно, требуя практического разрешения быстро меняющихся и все более острых психоисторических состояний. Следовательно, и творчество-в-процессе-коммуницирования, конденсируя импуль­сы всех задействованных парадигм, теряет гомогенность и, пере­ходя к плюрализму, сталкивается с недостаточностью прежних журналистских технологий. На социальном уровне это противо­речие преодолевается разработкой новых информационных тех­нологий: научнообоснованным моделированием газет, журна­лов, телепрограмм; репрезентативными социологическими обсле­дованиями аудитории; внедрением интерактивных коммуникаций и т.д. В этих условиях индивидуальное мастерство журналиста не должно оставаться делом только интуиции. Это вопрос жизнен­ной перспективы, творческого долголетия и психического здоро­вья журналиста.

Однако в журналистике знаменитый афоризм естествоиспы­тателя Ж. Бюффона (1707—1788) «Стиль — это человек» может зазвучать зловеще. В том смысле, что, выбирая стиль, выбираешь судьбу. В известной степени так оно и есть. Поэтому вопрос не в том, чтобы выбрать, а в том, чтобы свободно владеть. В потенции переходить от одного стиля к другому или третьему, возвращаться обратно и снова переходить дано каждому хотя бы потому, что психика наша многослойна. Не зря сказано: «Хорошо пишет не тот, кто хорошо пишет, а тот, кто хорошо думает»23. В парадигме

23 Аграновский А. Давайте думать // Журналист. 1967. № 4.

мышления — секрет психоисторического состояния социума и адекватного стиля творчества-в-процессе-коммуницирования.

Предложенная ранее методика параллельного рассмотрения высших психических функций человека и психологических про­цессов массовой коммуникации должна быть использована далее для последовательного анализа исторических этапов развития психики от коллективного бессознательного и общинного пове­дения к индивидуальному самосознанию и личной ответствено-сти, чтобы в сопоставлении парадигм мышления и стилей твор-чества-в-процессе-коммуницирования установить практические правила современного журнализма.

Но кое-какие обобщения можно сделать уже теперь по мате­риалам второй главы и продолжить тем самым перечень необхо­димых условий психологической безопасности в массовой комму­никации, начатый в первой главе.

Как видно, психоисторическое состояние социума может до­стигать критического накала, когда индивиды уже не в силах вы­держивать массовые стрессы, а спонтанные коммуникации не в состоянии смикшировать общее напряжение. В такие периоды становится очевидной подспудная идеологическая антиномия со­циальной коммуникации. Одни массовые средства тиражируют негативную символическую систему, провоцируя коллективный «депрессивный раптус» (В. Ханыков) или нагнетая «революцион­ную ситуацию» (В. Ленин). Другие — следуют стабилизирующему «коллективному проекту», ориентируясь на «выживание нации» (Э. Шеллингер) или реализуя программу преодоления «мортифи-кации» (Р. Лифтон и Э. Ольсен). Единолично противостоять этим противоречиям для человека, включенного в массовую ком­муникацию, чрезвычайно сложно. Нужны коллективные средства защиты от информационного раздрая: контрпропагандистские статьи и книги, профессиональная критика публицистических произведений, принципиальная полемика между редакциями. Это своего рода саморефлексия журналистики, без которой про­фессионал не может сохранить ясность самооценки и легко ста­новится жертвой либо внешнего принуждения, либо самооболь­щения, а чаще того и другого вместе. Ситуация, можно сказать, стандартная. Раздосадованный вопросами о спонсоре-олигархе редактор «качественной» демократической газеты восклицает в многолюдном собрании: «Я утверждаю, что я в своих статьях в сто раз свободнее любого журналиста тех газет и журналов, кото­рые так оскорбительно пишут о нас!», — не замечая, что почти

дословно повторяет уверения Александра Фадеева или Михаила Кольцова в искренней преданности социализму24.

Активная научно-критическая инфраструктура журналистики — необходимое условие коммуникативной открытости и информа­ционной безопасности. Но это не самоочевидно для самих жур­налистов. Вот типичный образчик: «Журналисту писать о журна­листике — в этом есть некая тавтологическая ловушка. Читателю не растолкуешь кухню, да она ему и не интересна... Писать, об­ращаясь к братьям по перу? Зачем? Они и сами все знают. И го­раздо лучше знают...»25 Профессиональная фанаберия начинается обычно с обаяния успеха, но на томной саморекламности остано­виться не может. В результате читатели говорят, будто после кру­шения «партноменклатуры» журналистика осталась единствен­ным заповедником, где не стыдятся гордиться тем, что «никаких академиев не кончали». А потом «мэтры», подчас те же самые, начинают писать: «Что продажны — не удивительно. Удивитель­но, что не все»26.

Мерцающий комплекс суперполноценности/гипернеполно­ценности — это непрекращающаяся пытка для мыслящего про­фессионала и постоянная угроза искажения самого процесса мас­совой коммуникации. Лекарство от этих двух бед одно: самореф­лексия журналистики во всех структурах массовой коммуникации и на всех этапах творчества-в-процессе-коммуницирования.

В психологии журналистского творчества берет начало и на­ходит свое завершение сдвоенное правило техники информаци­онной безопасности:

• мера коммуникативной открытости общества — индивидуаль­ность стиля профессионального журналиста;

• индивидуальность стиля профессионального журналиста — результат собственной (в той или иной степени сознатель­ной) саморегуляции личного творчества-в-процессе-комму-ницирования под влиянием актуального психоисторического состояния социума.

24 Цит. по: Пронин £, Пронина Е. Четвертый обман // Российские вести. 1998.

17 дек.

25 Цит. по: Власть, зеркало или служанка. М., 1998. Т. 1. С. 172.

и Там же. С. 182.


Поможем в написании учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой





Дата добавления: 2015-07-04; просмотров: 264. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.028 сек.) русская версия | украинская версия
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7