Поскольку ум может предложить лишь ограниченное число решений передлицом важнейших проблем, его потенциал упирается в естественную границу подназванием сущность, "главное", упирается в невозможность до бесконечностиприумножать основополагающие трудности: история ставит перед собойединственную задачу -- изменить облик какого-то количества вопросов иответов. Ум изобретает всего лишь новые определения; он переименовываетэлементы или ищет в своих словарях менее затертые эпитеты для выраженияодной и той же устойчивой боли. Люди всегда страдали, однако страданиебывало то "возвышенным", то "справедливым", то "абсурдным", сообразносовокупным взглядам, поддерживаемым философией определенного времени.Несчастье образует основу всего живого, но формы его эволюционировали; онивыстроились в череду несводимых друг к другу видимостей, внушающих каждомучеловеку веру в то, что он первый так страдает. Гордость за такуюуникальность побуждает его влюбляться в собственный недуг и терпеливопереносить его. В мире страданий каждое из них является исключительным поотношению ко всем остальным. Внешняя оригинальность того или иного несчастьядостигается с помощью изолирующей его совокупности слов и ощущений... Качественные прилагательные меняются: это изменение называетсяпрогрессом ума. Уберите их все -- и что останется от цивилизации? Разницамежду умом и глупостью заключается в умении обращаться с прилагательными,употребление которых без фантазии оборачивается банальностью. Даже сам Богживет одними прилагательными, которые к нему добавляют; это основа основтеологии. И человек тоже, каждый раз по-иному определяя монотонность своегонесчастья, оправдывается перед своим рассудком только страстными поискаминового прилагательного. (И тем не менее поиски эти жалки. Нищета выразительности, являющаясяотражением нищеты ума, проявляется в скудости слов, в их исчерпанности идеградации: атрибуты, при помощи которых мы определяем вещи и ощущения, вконце концов наваливаются перед нами, будто словесные отбросы. И мынаправляем полные сожалений взгляды в то время, когда они только-тольконачинали выделять запах затхлости. Всякий александрийс-
кий стих1 исходит поначалу из потребности проветрить слова,из потребности компенсировать их увядание бойкой утонченностью, но всеоканчивается утомлением, в котором ум и слово расплываются и разлагаются. (Аэто уже самый последний этап литературы и цивилизации: представим себе ПоляВалери2, обладающего душой Нерона...) Пока наши свежие чувства и наивные сердца находятся в мире определений,они благоденствуют, но их легкая жизнь кончается, едва мы начинаемпрепарировать прилагательные, ибо те оказываются неточными и ущербными. Мыговорим, что пространство, время и страдание бесконечны, но бесконечное имеет не больше смысла, чем прекрасное, возвышенное, гармоничное,безобразное... Угодно ли нам заставить себя взглянуть в глубины слов? Мы неувидим там ничего, поскольку любое из них, будучи отделенным от пылкой иизобретательной души, выглядит пустым и ничтожным. (Власть ума стремитсянавести на слова блеск, отполировать их и сделать яркими; эта власть,возведенная в систему, и есть культура, то есть фейерверк на фоне небытия.)
