Когда верующий преисполнен нетерпимости к любым попыткам остановитьпроцесс познания, когда он испытывает отвращение к определенности, то думаетлишь о том, чтобы наказать себя за то, что поддался чарам 240 спасения. Потому он и изобретает понятие "греха" или обращается ксобственным "сумеркам", которые, будучи слишком действенными, чтобысчитаться попросту выдуманными, овладевают его верой, потрясают ее и,становясь Светом, наносят ей поражение. Я не могу удержаться от чтения религиозных мыслителей, не могу лишитьсебя удовольствия понежиться в их растерянности или просто полюбоваться ею.Когда я читаю Паскаля, то постоянно восхищаюсь тем, до какой же все-такистепени он наш. Романтики только разжижали паскалевские темы:Сенанкур1 -- это Паскаль многословный, Шатобриан -- Паскальнапыщенный. В современной психологии почти нет таких мотивов, которыхПаскаль не коснулся или которые он не предвосхитил. Мало того. Наполниврелигию сомнениями, уподобив ее намеренному ступору, он реабилитировал ее вглазах неверующих. Честолюбивый, раздираемый противоречиями, на свой ладбестактный, этот хроникер неба и ада, должно быть, завидовал святым идосадовал на то, что не равен им и может противопоставить их цельности лишьсвою истерзанную сомнениями веру. Однако то были благостные сомнения, ибобез них все его наследие свелось бы к каким-нибудь пошловатым "Цветочкам",как у Франциска Ассизского2, или к какому-нибудь навевающему сон"Руководству к благочестивой жизни". Скука, занимавшая его мысли, пожалуй, даже больше, чем благодать, --это сама наша субстанция, "яд" нашего духа, первопринцип, гнездящийся "воглубине сердца". Можно ли назвать эту скуку наигранной? Это было бы в высшейстепени ошибочно: мы можем играть в милосердие и благочестие, молиться сцелью убедить самих себя (он, собственно, так и поступал), складывать ладонии принимать подобающую обстоятельствам позу (он как раз это и рекомендовал),но ни одна религиозная практика, ни одна религиозная традиция или методикане настраивает на скуку. Ни одно учение не призывает скучать, ни одноверование не занимается ею, дабы отпускать ее, подобно греху. Это чувствосопряжено с обреченностью. Паскаль отвечал на приступы скуки, потому чтонаходил ее в себе, возможно любя ее "яд". Она неотступно маячила у негоперед глазами, так же, впрочем, как и "слава", о которой он говорил с такимзнанием дела, что как-то даже не верится, будто она была для него не болеечем предлогом для изобличения нашей суетности. Он описывает нашу потребностьв ней, анализируя ее во всех подробностях, с подозрительной симптоматичнойтщательностью. Оно и неудивительно: разговорами о скуке нередко прикрываютжажду славы. Неоднозначный, как и все моралисты, стремящийся привязать нас к нашиммукам и ранам, он научил нас ненавидеть самих себя, научил нас наслаждатьсяотвращением к самим себе. Так что ответственность за гноящиеся язвы на нашейсовести, за наш чумной экстаз, за наше фанатичное любование собственнымгниением лежит всецело на нем. Бесплотный и одновременно чувственный, он буквально трепещет отудовольствия, взирая на нашу незначительность. Он упивается нашимничтожеством. Дрожа при виде всего, что нас уничтожает, восторгаяськонтрастом между бесконечно большим и исчезающе малым, он со знанием деласмакует наше гниение. Кто, как не он, возвел в ранг искусства умениеизвлекать наслаждение из наших несчастий? 241 Сладость ненависти к самому себе: сладость бездны! Так не будем жежалеть того, кто ощущал такую бездну рядом с собой. Он, надо полагать,черпал в ней наслаждение, а ужас симулировал для того, чтобы не потерятьпрестиж. Когда речь заходит об их сладострастии, то даже самые величайшиеумы начинают лгать, а ведь разглядывание бездны -- одна из разновидностейсладострастия. Чтобы признать это безо всякого стыда, потребовалосьбесстыдство двадцатого века и то любопытство, которое каждый из насиспытывает по отношению к собственным секретам. Копание в "глубинахсобственного сердца", как и следовало ожидать, привело нас к открытиюБессознательного, новейшего варианта паскалевских "сумерек";.
