Когда проблема счастья вытесняет проблему познания, философия покидаетсобственную епархию, дабы заняться сомнительной деятельностью: проявляетинтерес к человеку... Теперь она берется отвечать, причем с самым серьезнымвидом, на вопросы, которые прежде не удостоила бы своим вниманием. "Какизбежать страдания?" -- таков один из вопросов, беспокоящих ее в первуюочередь. Войдя в фазу утомленности, все больше чураясь безличноговопрошания, все менее склонная удовлетворять жажду познания, она покидаетсферу умозрения и обескураживающим истинам противопоставляет истиныутешающие. Именно такого рода истин ожидала от Эпикура полуразвалившаяся ипорабощенная Греция, искавшая формулу покоя и снадобье от тревожных мыслей.Для своего времени он был тем, чем психоаналитик является для нашеговремени: ведь и он тоже на свой лад определял формы "болезницивилизации"1. (Во все смутные и рафинированные эпохи были своиФрейды, пытавшиеся очищать от мусора души.) Философия Эпикура еще большепоходила на своего рода терапию, чем философия Сократа. Исцелять, а главное,исцелиться самому -- такова была его цель: он стремился избавить людей отстраха перед смертью и страха перед богами, потому что испытывал его сам.Атараксия, то есть являвшаяся предметом его гордости невозмутимость,давалась ему самому очень тяжело; его "впечатлительность" не составлялатайны для его современников. Что же касается презрения к наукам, за котороеего стали упрекать впоследствии, то мы знаем, что зачастую оно свойственно"ранимым душам". Этот теоретик счастья был больным человеком: похоже, дваждыв день его мучили приступы тошноты. Как же много у него в жизни былонеприятностей, коль скоро он проникся такой ненавистью к "душевнымтревогам"! А те крохи безмятежности, которых ему удавалось добиваться, он,скорее всего, приберегал для своих последователей; признательные и наивные,они создали ему репутацию мудреца. Поскольку у нас иллюзий гораздо меньше,чем у его современников, нам легче представить себе обратную сторону егоСада...
