Для того чтобы жизненный опыт стал действительно важным и перестал бытьпростой видимостью, не нужно ставить перед собой великие проблемы:разглагольствовать о Боге и приобрести метафизический глянец может любой,почитывая книжки, занимаясь разговорами и имея достаточно досуга. Нет ничегоболее банального, чем наигранное беспокойство, поскольку научиться можновсему, в том числе и беспокойству. Однако при этом на свете существует и подлинное беспокойство,беспокойство в чистом виде. По-настоящему беспокойного человека вы узнаетепо тому, как он реагирует на слова. Ощущает ли он их скудость? Вызывает ли унего их фиаско вначале муку, а затем -- ликование? Если да, то вы, вневсякого сомнения, видите перед собой человека, освободившегося илинаходящегося в процессе освобождения. Поскольку с вещами нас связываютслова, мы не в силах отказаться от вещей, предварительно не порвав сословами. Полагающийся на них, обрети он хоть всю мудрость мира, так иостанется рабом и невеждой. Зато близок к освобождению тот, кто восстаетпротив них или отворачивается от них с неприязнью. Эта неприязнь непреподается и не передается, она созревает в сокровенных глубинах наших душ.И какой-нибудь несчастный душевнобольной, который испытал ее благодаряслучайной игре своих недомоганий, находится ближе к подлинному знанию и"освобождению", нежели неспособный ощутить ее философ. Дело тут в том, чтофилософия, отказываясь отбрасывать в сторону несущественное, по сути толькоим и занимается, причем находит в этом удовольствие. А раз так, то несводятся ли все усилия к тому, чтобы помешать нам заметить никчемность какслов, так и самого мира?
