Ольга Смагина

 

* * *

 

Странно смотреть –

на фотографиях, снятых не здесь сейчас, –

зелено, мокро, пьяно.

Стала спокойней –

у нас тишь да гладь,

только время сдвинулось:

у вас июнь, и у нас июнь,

но как бы август.

Потому как только в августе,

да и то, если повезет,

такие картины у нас –

желто, сухо,

и скворцы на стерне пускаются в пляс,

время торопишь, ждешь событий,

избавляющих от состояния,

имя которому скука.

 

* * *

 

Я погрузила комнату в родимый хаос,

который я всегда вожу с собою,

куда бы ни приехала.

Быть может, это способ освоенья места.

И в этой некогда пустой,

стерильной комнате

теперь теснятся вещи.

В углу нашлось местечко

для книг – толпа друзей хмельных

разноязычных стоит на полке –

косо, криво, косо.

На строгом флорентийском стуле

еще сильней веселье –

уж эти и стоять не могут –

майки, пиджаки, носки и юбки –

все лежат в повалку.

На комоде вещей веселых караван –

часы, бумажки, ручки, мелочь,

конь этрусский.

Ну вот, теперь похоже на жилище

живого человека.

Но муж мой не согласен.

«Этот человек, – ворчит он, –

мог бы быть поаккуратней».

«Что ты, что ты, – согласно закричали

цветочки в вазах, ангелы на стенах, –

ведь это было бы совсем неинтересно,

порядок скучен».

Быть может, в нелепом, странном

сочетании вещей родится новый смысл,

а мы его ухватим и разгадаем тайну –

почему, о, почему так притягателен

родимый хаос.

 

* * *

 

Как на лоб его падала прядь

легко вообразишь,

как ожесточенно тыкал

палкой в оркест.

О, Люлли – человек-артист,

человек-подлец,

человек-ритм.

Заряжай батарейку с вечера,

наглый итальянский скрипач,

а то не хватит на день,

споткнешься, не сделав очередное па.

Станет по углам шушукаться

дворовая шантрапа.

Бедный Люлли,

только ритм, его нельзя потерять,

как любовь Людовика-короля.

Кто же сжалился над тобой

и направил в твою плюсну

наконечник стальной?

«Господи, наконец отдохну,

отдохну, отдохну...»

 

 

* * *

 

В Чертальдо черти не водятся,

здесь водился Боккаччо

с книгами, как и он, одинокими,

в доме с башней.

О, как молодость быстро проходит,

dimmi, dimmi perché*

этот пузатый, раскрашенный,

в капюшоне путешествовавший налегке

здесь нашел покой и упокоение,

вдали от блеска и сил,

с дома своего башенного

наблюдая искренний блеск светил?

 

___________________________________________

* – Скажи мне, скажи мне, почему (ит.)

* * *

 

Начинай рисовать с угла –

холст дорогой.

Если выйдет портрет моего петуха,

всегда успеешь намалевать

другой.

Одинокое дерево,

вид из окна,

синь небес,

погружение в лес –

с головой, до дна –

дикий лес мыслей твоих и снов,

необязательно доходить до основ,

просто живи на холсте,

будь счастлив,

пальцы в акрил окунай,

посылай всех на.

Потренировался?

Теперь умение переноси на жизнь.

И держись

за свое одинокое дерево,

за свой одинокий майнд,

близко к сердцу не принимай,

если кто-нибудь скажет:

мазня.

 

* * *

 

Non morir, Seneca…

 

Сенека, не умирай, умоляет хор.

Друзья расписывают, как жизнь хороша.

Но он полон решимости:

Приготовьте мне ванну, говорит.

О как болит, как болит душа.

Император зверь и дурак, но дело не в нем.

Я должен себе и всем доказать:

то, что проповедовал я,

чем я жил и чем я дышал –

истина. Как боль хороша

тем, что не надо врать.

У тебя болит, и не можешь сказать, что нет.

Так и с истиной – либо нет, либо да.

Остальное все ерунда, ерунда,

мысли сбиваются,

и этот день весенний,

и этот свет...

Скоро станет правдой

надгробный памятник мой,

каждому останется правда своя –

жизни прелестны все до одной.

Вот уже правд миллион,

как вам мысль моя?

Как же правду жизни одной

в вечную истину превратить?

Стать героем, мучеником,

выполнить приказание зверя,

но из гордыни одной,

подчиниться тому,

чего и так уже не отвратить.

Кто мне поможет,

кто даст ответ?

Может, за гробом бы понял я,

да только жаль,

что не верю в вечную жизнь.

Жизнь моя здешняя,

жизнь моя,

как же медленно

меня покидаешь ты,

слишком медленно

минуты сочатся,

слезы бегут по лицу,

по седой бороде,

горячие, наполняют ванну,

ну все, режиссер говорит –

пора умирать, умирать...

по потусторонней траве гулять,

если она существует вообще