Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

6 страница. И вдруг что-то привлекло ее внимание





 

И вдруг что-то привлекло ее внимание. Затылок Глории. Лоррен уже хотела окликнуть подругу, но тут ее снова что-то остановило. Глория наклонилась над столиком в углу зала, целиком поглощенная разговором все с тем же чернокожим пианистом. Они так смотрели друг на друга, будто в клубе, кроме них, и не было никого больше. Лоррен потрясенно наблюдала за тем, как Глория отбирает у пианиста бокал и осушает до дна.

 

И только сейчас Лоррен сообразила, что Глория опять не надела кольцо! Зал поплыл у нее перед глазами, превращаясь в разноцветный бурлящий и гремящий водоворот. Ведь это же Лоррен первой коротко остригла волосы, это она не была связана словом ни с одним мужчиной, это к ее услугам были все удовольствия в мире. Глория уже определила свое будущее, добилась желанного обручального кольца, заполучила себе завидного жениха. А сейчас флиртует с каким-то нищим негром-музыкантом, просто потому, что ей можно? А Лоррен даже не удалось добиться, чтобы Маркус поцеловал ее, не говоря уж о том, чтобы влюбился!

 

Голова кружилась все сильнее и сильнее. Едва владея собой, Лоррен вцепилась в стойку бара, пытаясь прийти в себя. И вдруг ощутила на своем плече чью-то дружескую руку.

 

— Рен, тебе что, плохо? — Она подняла взгляд и с трудом разглядела перед собой Клару. — На вот, выпей. Давай, давай, тебе сразу станет лучше.

 

Лоррен отхлебнула прохладной, с колючими пузырьками, сельтерской.

 

— Спасибо.

 

— Я углядела тебя с танцпола. Ну ты меня напугала!

 

Лоррен похлопала глазами, глядя на Клару как будто в первый раз. Может, ей не стоило так резко обращаться с Кларой? И что с того, что она приехала из глухой деревни? Она очень милая, а сердце у нее доброе. Она дала Лоррен воды, тогда как Глория — лучшая подруга! — бросила ее и болтает с пианистом. А не было бы пианиста, болтала бы с Бастианом. Глория ясно давала понять: мужчины важнее подруг. Как это невыносимо жестоко!

 

— Иногда такие ночи очень сильно утомляют, — сказала ей Клара, перекрикивая стоящий вокруг галдеж. — В Чикаго совсем не так, как в моих родных краях. Хотя Глория, кажется, чувствует себя здесь буквально как рыба в воде, разве это не здорово?

 

— И правда здорово, — согласилась с нею Лоррен.

 

Клара осталась единственным здравомыслящим человеком в ее мире, который вдруг пошел вразнос. Оказалось, что Клара на самом деле — настоящая Хорошая Девочка. А Маркус никогда не влюбится в такую зануду, так что ревновать к ней совершенно незачем.

 

Наверное, Лоррен не стоит так уж торопиться спровадить Простушку Клару домой. Ведь случись так, что правда о Глории выплывет наружу, какова ни была эта правда, лучше уж пусть это будет делом рук Клары, а не ее собственных. Тогда Лоррен хотя бы не будет чувствовать себя подлой предательницей.

 

 

Глория

 

Глории уже не раз снились огни «Зеленой мельницы». Виделось, как она бросает кольцо с бриллиантом в уличный водосборник, будто монетку в фонтан. Но прежде всего она видела во снах руки Джерома Джонсона.

 

Теперь, снова оказавшись в этом «тихом» баре, который был притчей во языцех, она задала себе тот же вопрос, что и в первый раз: «Зачем я здесь?» Напомнила себе, что теперь ей должно быть легче: волосы подстрижены так, как здесь принято; она знает, как нужно заказывать мартини; даже Лейф, бармен, был ей знаком. Глорию тревожило только присутствие Лоррен и Клары.

 

Как только вошли в бар, Глория улизнула от них. У нее не было ни малейшего желания наблюдать в тысячный раз, как Лоррен изо всех сил выпендривается перед Маркусом. А уж Клара лучше была бы на расстоянии пушечного выстрела, не ближе.

 

Оркестр доиграл до первого перерыва, и Глория смотрела, как Джером Джонсон встает со своего места за фортепиано, поправляет галстук-бабочку и падает в объятия роскошной негритянки.

 

У Глории сердце ухнуло куда-то вниз. Она сразу узнала ту самую роскошную молодую негритянку, которую видела и в первый раз — ту, что была в серебристом балахончике. На этот же раз ее высокую стройную фигурку облегало шелковое платье бронзового цвета, украшенное по подолу блестящей черной бахромой. В черных волосах поблескивала красной медью заколка, оттеняя гладкую блестящую кожу. На вид она была не старше Глории, может, даже на годик младше. А рука ее сейчас нежно обвилась вокруг талии Джерома Джонсона.

 

Ну как это Глория могла быть такой дурочкой? О чем только она думала — что этот чернокожий пианист так вот в нее и влюбится? Что она сможет отказаться от данного Бастиану слова и привести к себе домой на семейный обед мистера Джерома Джонсона? В высшем свете было неслыханно, чтобы белая девушка встречалась с негром, а уж для девушки из семьи Кармоди даже находиться рядом с чернокожим — ужасное преступление. Уж лучше родить незаконного ребенка от Бастиана, что, впрочем, при нынешнем состоянии их отношений было почти невероятно.

 

Как бы то ни было, будущее Глории предрешено, и уж теперь его никак не изменить. Она не вправе подвести свою семью — она ведь дала слово и маме, и самой себе. А сегодня вечером единственной ее целью было немного забыться и развлечься, пока до свадьбы остается хоть какое-то время. Глории приходилось постоянно напоминать себе об этом.

 

Она отвернулась, не в силах больше ни секунды смотреть на Джерома Джонсона. Вообще-то ей следовало уйти отсюда немедленно, пока она не обернулась и сгоряча не совершила непоправимую ошибку.

 

— Шикарная прическа, — проговорил ей на ухо приятный баритон. — Не хотите потанцевать?

 

Ей бы надо было не обратить внимания на этот голос или возмутиться, а то и дать ему пощечину за подобный небрежный тон. Но стоило ей разок взглянуть ему в лицо, и ноги сразу подкосились. Он же крепко обхватил ее обнаженные плечи, словно собирался исполнить блюз на спине Глории. В эту минуту зазвучала новая мелодия. Из граммофона полились медленные звуки песни:

 

Больше нет ни неба, ни роз, ни света,

 

Радуга поблекла, и роса не блестит.

 

Ангел мой, даривший мне и зиму, и лето,

 

Без тебя могу теперь я только грустить,

 

Когда ты ушла.

 

Строчки Ирвинга Берлина[49] говорили за Глорию то, что сама она не в силах была вымолвить.

 

Хотя, если на то пошло, что она могла бы сказать? У Глории было такое чувство, будто это она потеряла Джерома, вместе со всем тем, что могло бы их ожидать вместе, но ведь он никогда ей и не принадлежал. Она совершенно ничего не знала об этом чужом человеке, к которому ее так неодолимо тянуло, ничего не знала ни о его жизни, ни о семье. Она положила руки ему на плечи, а ноги тем временем стали двигаться, словно жили сами по себе. Прикосновение Джерома волновало ее, пьянило, кружило голову. Его сильные руки обнимали ее, а свежее дыхание обдавало теплом шею.

 

Песня закончилась. На мгновение в зале воцарилась тишина, в которой слышно было только шуршание иглы на доигравшей пластинке, потом Глорию снова оглушил галдеж толпы.

 

Она чувствовала себя так, будто только что очнулась от долгого сна. Слегка отодвинулась, но Джером снова взял ее за руку.

 

— Спасибо за танец, деточка.

 

И тут же ускользнул, направился в кабинку у стены, даже не взглянув на Глорию, а она смотрела ему вслед. Должно быть, решила она, это его манера флиртовать, разыгрывая из себя этакую ледышку. Но ведь, если подумать, здесь абсолютно все играли в такую игру. Да и она сама, с новой прической под стать новым манерам, неужели не сможет быть достойной партнершей?

 

Она прошагала прямо к его столику и села напротив Джерома. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, Джером молча затягивался сигаретой. Все разделявшее их небольшое пространство было наполнено табачным дымом, нервным напряжением и жаром тел.

 

— Что вас привело сюда, деточка? — спросил он наконец.

 

Глория сразу ощетинилась. Если она чуть моложе, это не значит, что она потерпит подобную снисходительность.

 

— Почему вы все время называете меня так?

 

— Как?

 

— Деточкой.

 

— Вот вы сами и ответили на мой вопрос, — усмехнулся он, выдохнув новую серию белых колец дыма.

 

— Тогда скажите, почему я пришла сюда, раз вы это знаете лучше меня самой.

 

К ним подошла официантка, поставила на столик стакан виски. Джером ей подмигнул, официантка послала ему воздушный поцелуй. До Глории, наблюдавшей эту нехитрую сценку, наконец дошло: Джером Джонсон каждый день встречает миллион девушек, точно таких же, как она. Девушек, которые с ним курят, пьют, хохочут — возможно, делают и другие вещи, не столь невинные. Подыгрывать им — такая же его обязанность, как играть на пианино. И они попадались в его ловушку, как доверчивые мышки. Как и она сама.

 

Но ведь Глория не все — она другая. Ну, по крайней мере, так ей хотелось думать.

 

— Вы пришли сюда, — заговорил он, сделав большой глоток виски, — доказать себе, что вы уже больше не ребенок. Хотя сами отлично понимаете: вы пока самый настоящий ребенок.

 

Глория изо всех сил старалась не выйти из себя. Щеки у нее запылали.

 

— Я уже давным-давно не ребенок, — сердито возразила она. — А вам сколько лет? Девятнадцать? Двадцать? Вы сами еще не стали мужчиной. А я пришла сюда, если вам так интересно, ради музыки.

 

— Музыки? — захохотал Джером, хлопая по столу ладонью. — Что можете вы знать о музыке? Капризная девчонка из богатой белой семьи.

 

Глория в ярости вскочила с места. Еще никогда в жизни никто не осмеливался говорить с ней так грубо! Она понимала, что нужно просто уйти, присоединиться к подругам у стойки и от души посмеяться над этим дерзким, невоспитанным простолюдином…

 

Она поймала себя на том, что рассуждает точь-в-точь как мама. Чтобы доказать, что она не такая, ее подмывало поцеловать Джерома. Страстно желая этого, Глория все же не хотела выглядеть сумасшедшей. Она просто села с ним рядом.

 

— Могу поспорить, что в музыке я понимаю больше, чем любая другая девушка в этом баре, хоть белая, хоть какая угодно.

 

Он придвинулся чуть ближе, задевая ее обнаженное бедро шершавой тканью брюк. Все черты его лица несли на себе отпечаток силы: форма носа, линия щек, квадратный подбородок. А вот взгляд был очень мягким, и его густо-карие глаза едва не гипнотизировали Глорию.

 

— Вы, деточка, знаете о музыке только то, что написано в старых пыльных книжках, которые читают в частной школе для девочек. Можете узнать симфонию Бетховена или концерт Моцарта. Можете пересказать либретто «Богемы», потому что у ваших родителей есть своя ложа в театре. И песня, под которую мы танцевали, вам знакома — ее вы слышали по радио. — Он помолчал, поправил упавшую на глаза Глории челку. — Держу пари, вы даже не знаете, кто ее написал.

 

Сердце у нее билось так громко, что даже заглушало мысли.

 

— Песня называется «Когда ты ушла от меня», а написал ее Ирвинг Берлин.

 

Глаза Джерома блеснули, но он лишь пожал плечами.

 

— Это не меняет сути дела, детка. Вы пришли сюда только потому, что вам кажется, будто в этом проявляется ваша свобода. Вы удрали сюда без разрешения папочки, на что не отваживаются ваши юные школьные подружки. Вы слушаете, как чернокожий играет негритянскую музыку, и пачкаете свои белоснежные ручки, — сказал он, схватив ее за руку. — Но сегодня же ночью личный шофер отвезет вас домой, к родителям. Туда, где вы в полной безопасности. Туда, где в ваше распоряжение предоставлены все блага мира. И все же свободы у вас нет, деточка. Быть свободной вы не сумели бы, даже если бы ваша жизнь была поставлена на карту.

 

Глория понимала: если она сейчас расплачется, то он убедится, что она и есть та беспомощная девчонка, какой она ему представляется. Почувствовала, как жжет ее прикосновение его ладони. В душе Глории что-то пробудилось, этой ночью там разгорелся какой-то уголек, словно чиркнувшая во тьме спичка. Она подалась вперед, едва не касаясь губами его горла.

 

— Очень жаль, что вы не слышали, как я пою, — сказала она шепотом.

 

Потом молниеносным движением схватила со стола его стакан, залпом проглотила виски и грохнула по столу пустым стаканом. Вытерла губы тыльной стороной ладони и резко поднялась.

 

Глория повернулась, чтобы красиво уйти, и столкнулась нос к носу с роскошной негритянкой. Той самой, с которой недавно миловался Джером. Вблизи девушка производила еще более ошеломляющее впечатление, сияя бархатными карими глазами.

 

Глория испытала горькое разочарование. Она так лихо хватила полстакана виски, а ее тут же отодвинули на второй план — и кто? Любовница Джерома Джонсона.

 

— Прошу прощения, — пробормотала Глория, потупив глаза.

 

— Не шибко трудись. На этот раз, — ответила девушка, уселась на то место, где только что сидела Глория, и ущипнула Джерома за щеку.

 

Глории хотелось как можно быстрее исчезнуть из бара. Да только тогда получится, что он выиграл: это будет точно по-детски, о чем он ей и говорил. «А что бы сделала на моем месте настоящая бунтарка?» — задала себе вопрос Глория. Пошла бы к стойке бара. Естественно.

 

К счастью, ни друзей, ни кузины там не было. Глории очень не хотелось ничего им объяснять. Она сама еще не сумела разобраться в своих чувствах. К ней на помощь пришел Лейф, сняв лишний камень с ее души. Доброжелательно подмигнул ей, как старой знакомой.

 

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, вы только посмотрите! Девственница превратилась в настоящую царицу Савскую!

 

Несмотря на все свои огорчения, она сумела выдавить улыбку.

 

— Это только ради вас, Лейф.

 

— За это вам полагается мой фирменный мартини. За счет заведения.

 

Пока Лейф деловито смешивал коктейль, Глория помимо воли оглянулась на только что оставленную ею парочку. Ну, конечно — Джером был поглощен захватывающей беседой со своей роскошной подругой.

 

Внутри Глории вдруг вырос до громадных размеров такой порок, как любопытство. Когда Лейф подал ей напиток, она услышала свой голос:

 

— Спасибо, Лейф. У меня к вам вопрос.

 

— Давайте его сюда! — воскликнул тот, роняя в бокал маслины.

 

— Просто интересно — кто эта красавица, которая весь вечер ходит следом за пианистом? Какая-нибудь поклонница?

 

— Можно и так сказать, — с ухмылкой ответил Лейф. — Это Вера. Одна из самых ярых бунтарок Города на всех ветрах[50]. По случайности, она же — младшая сестренка Джерома Джонсона.

 

Глория чуть не подавилась мартини.

 

Прежде чем она успела изобразить на лице полнейшее безразличие, на сцене поднялся невообразимый гвалт. Кармен Дьябло, ведущая певица джаза, в ярости кричала что-то, но слов из-за царившего в баре шума было не разобрать. Глория видела, что певица поднялась на сцену, театрально разорвала украшенную павлиньими перьями шляпку и швырнула ее в толпу, громко завопив: «Я ухожу!» — после чего унеслась прочь.

 

Голоса в зале на минутку смолкли. Глория краем глаза заметила, как из-за столика Аль Капоне встал один из сидевших там мужчин — Карлито, ловелас и гангстер, любимый герой бульварной прессы, — подошел к Джерому и прошептал ему что-то на ухо.

 

Джером скривился — ему, вероятно, очень не понравилось то, что сказал Карлито. В зале возобновился обычный шум, и тут Глория почувствовала, как в ее обнаженную спину воткнулся чей-то палец.

 

— Леди не должны так таращиться, — проговорил Лейф, когда Глория повернулась к нему лицом.

 

— Я теперь бунтарка, а не леди.

 

— Хотите мудрый совет от человека, который чего только не повидал? — сказал ей Лейф с сочувственным взглядом. — Чтобы сделаться заправской бунтаркой, одной короткой стрижки маловато будет.

 

Глория вздохнула. Она понимала, о чем говорит Лейф, только ей очень не хотелось с этим соглашаться. Увы, это правда, ей никогда не стать настоящей бунтаркой. Может, удастся сделать еще несколько вылазок в «Зеленую мельницу», но как только она побывает у алтаря, путь сюда ей уже будет заказан.

 

Лейф подтолкнул к ней еще один стакан с каким-то напитком, но Глория отмахнулась.

 

— Думаю, на сегодня с меня достаточно.

 

— А не все только вам одной, Рыженькая, — подмигнул ей Лейф; из-за спины Глории мигом протянулась черная рука и схватила стакан.

 

— Он все правильно понял.

 

Джером. Она рукой ощутила гладкую ткань его костюма, но не повернула головы. Сосредоточилась на том, чтобы зубами вытащить из маслины косточку.

 

— Так вы, стало быть, певица? — спросил он, отпив виски.

 

Она резко кивнула.

 

— И что же я услышал бы, окажись вы на сцене?

 

— Мой голос, — холодно ответила Глория. Она не сомневалась, что он усмехается, но не отрывала взгляда от маслин.

 

— Позвольте мне спросить иначе: какую песню услышал бы я, если бы попросил вас спеть? Чисто гипотетически. Ну, скажем, что-нибудь из репертуара школьного хора?

 

Он это серьезно? Хватит, дерзостей от него она наслушалась достаточно. Глория резко повернулась на табурете.

 

— Я бы выбрала «Блюз разбитого сердца». Чисто гипотетически.

 

— Вот как? — В его темных глазах промелькнул намек на одобрение. — За эту песню не взялась бы даже наша вокалистка. Теперь уже бывшая.

 

— Вы хотите сказать, она недостаточно хорошо пела, чтобы исполнять песню Бесси Смит[51]?

 

— А вы хотите сказать, что можете петь лучше?

 

— Превзойти Бесси Смит — вряд ли, а спеть лучше, чем Кармен, — да пожалуйста! — Глория не отвела взгляда. Она не была на сто процентов уверена, что сумеет подтвердить сказанное делом, у Кармен был очень сильный голос. А кто такая Глория? Девчонка, которая поет такие песни, как «Блюз разбитого сердца», — она выучила песню с пластинки, старательно спрятанной под подушкой, чтобы мама не нашла и не отобрала. И поет только в своей спальне. Все для той же подушки.

 

Но знала она и другое: для бунтарки, помимо обязательной короткой стрижки, непреложным правилом было никогда не теряться, о чем бы ни зашла речь. Лучше уж проявить напускную уверенность, чем растеряться.

 

— В таком случае успехов вам, деточка. — Джером допил свой стакан, встал, и в этот момент к ним подошел другой негр. Глория узнала его: трубач джаза.

 

— Слышь, приятель, тут Карлито разбушевался. Говорит, если мы не раздобудем к следующей неделе новую вокалистку, которая сможет выйти на эстраду и спеть весь репертуар, то нам конец. И сдается мне, он имел в виду не только этот бар.

 

— Ну и что? — пожал плечами Джером. — Позовем подругу моей сестры — как ее? — Милдред. Угу, она вполне вытянет.

 

— Ты с ума сошел? — Трубач схватил Джерома за плечи и крепко встряхнул. — Милдред — это ж чучело! С ней нас погонят вон с эстрады. Карлито сказал, ему нужна смазливая мордашка — и никак иначе. А уж если Карлито говорит «смазливая мордашка», он имеет в виду и все остальное не хуже. А Милдред похожа на дикого кабана… и то, когда она в хорошей форме.

 

Сердце у Глории гремело, как колокол, руки дрожали. Сейчас или никогда!

 

— Я возьмусь за это.

 

Оба музыканта обернулись и вытаращились на нее. Трубач смерил ее взглядом с головы до ног.

 

— Ну, вот это как раз то, что Карлито называет «смазливой мордашкой». — Он усмехнулся. — А вы кто такая и откуда? Да, и самое главное — вы под музыку-то петь можете?

 

— Меня зовут Глория Кар… Глория Карсон. Я приехала из провинции, из такого глухого городишки, что там никто не знает, что это за штука такая — джин. Вот я и приехала, просто попробовать его. И еще чтобы сделаться знаменитой певицей. А значит… — она похлопала ресницами, игриво глядя на трубача, — я от всей души надеюсь, что сумею петь под вашу музыку. Иначе за каким чертом я сюда ехала?

 

— Мне эта девушка нравится! Где ты ее откопал? — И Трубач подмигнул Глории.

 

— Он нашел меня на углу, я там пела, чтобы заработать денег на ужин.

 

— Надеюсь, вы неплохо поужинали.

 

— Было бы еще лучше, если бы вот он не появился. — Глория метнула на Джерома взгляд, словно говоривший: «Ну-ка!» — «Ну-ка, испытай, на что я способна. Ну-ка, посмей теперь назвать меня деточкой. Богатой белой девчонкой. Или сказать, что я прикидываюсь».

 

Хотя именно такой она и была на деле.

 

Она и сама не могла бы объяснить, что это на нее нашло. И с какой это стати ей вдруг вздумалось назваться Глорией Карсон. Ну, что приехала из деревни — это она просто украла у Клары. Один внутренний голос уже был готов пойти на попятную и заявить, что все она лжет. Другой восхищался тем, как быстро она соображает. Но ставки уже сделаны. Надо метать кости.

 

Джером, казалось, целую вечность смотрел на нее молча.

 

— Прекрасно. Согласен на одно прослушивание. — Глория уже готова была завизжать от восторга, но тут он добавил: — Завтра вечером. Ровно в восемь.

 

Именно на это время мама назначила обед для девушек, начавших выезжать в свет в этом сезоне. И пригласила к ним в дом десятки гостей и репортеров колонок светской хроники. Не быть там Глория просто не могла.

 

— Я не могу завтра вечером. У меня…

 

— Завтра вечером, в восемь часов, — отрезал Джером. — В противном случае, как я понимаю, мне никогда не удастся услышать «Блюз разбитого сердца» в вашем исполнении. — И направился к эстраде готовиться к следующему отделению.

 

Он будет играть до самой зари, когда Глория уже уютно устроится под розовым одеялом и не сможет сомкнуть глаз, со страхом думая о том, что ей никак не попасть в «Зеленую мельницу» завтра вечером. И никогда больше не увидеть Джерома Джонсона.

 

 

Клара

 

Клара посмотрела в зеркало, как она выглядит без всякого макияжа, и испытала прилив раздражения.

 

Сегодняшний обед — сборище напыщенных девиц, дебютанток высшего света, и их мамаш — требовал только одного: благовоспитанно положить ногу на ногу и с восторгом обсуждать турнир по крокету в загородном клубе да недавние помолвки. В обычных условиях подобное сборище вызвало бы у нее только желание наговорить всем кучу дерзостей. И все же лучше такой обед, чем прозябание на ферме. Мало того — если она действительно хочет устроиться здесь и начать новую жизнь, к такому приему надо отнестись со всей серьезностью. Ей впервые предоставляется возможность показать во всем блеске Новую Клару в Чикаго. Хорошую Девочку Клару. Святую Клару. Артистку Клару.

 

Но из этого не следовало, что нельзя сперва принять порцию жидкости, которая придает храбрость. Она выдвинула ящик с нижним бельем, порылась в нем и вытащила на свет божий невинный розовенький носочек с белыми глазками по краям — там хранилась плоская бутылочка джина. Открутила колпачок и запрокинула голову.

 

И остановилась, едва пригубив.

 

Если уж стараться соответствовать новому имиджу, то весь этот вечер она должна быть совершенно трезвой.

 

Старинные напольные часы пробили восемь, и в тот же момент рассыпался настойчивой трелью звонок у входной двери. Раздумывать было уже некогда. Клара поспешно подкрасила черной тушью ресницы, провела по губам ярко-розовой помадой — надо же когда-то привыкать — и помчалась вниз по лестнице.

 

— А, вот и ты, милочка, — приветствовала Клару тетушка Би, которая сторожила вход в гостиную, бдительным оком надзирая за всеми входящими. Клара знала, что тетушка одобрит ее легкое бледно-голубое платье с цветочками и туго затянутой талией. Его она позаимствовала из шкафа Глории. Без спросу. — Не могу не отметить, что ты очень мило выглядишь.

 

— Ну, до вас мне очень далеко, — ответила Клара, изобразила намек на реверанс и прошла в следующую комнату, а тетушка — сразу вслед за нею.

 

По комнате кругами вышагивали маменьки с дочками — представительницы самых известных семей Чикаго. Девушки выглядели точно так, как Клара себе и представляла: худые, бледные, с ничего не выражающими глазами, а уж наряжены, словно елочные игрушки — сплошь разноцветные оборочки, да бантики, да кружева. На этом фоне почти неприлично смотрелись девушки, которые выглядели на свой возраст: без макияжа в стиле «вамп», без повадок роковых женщин. Они неловко жались кучкой в углу, как школьницы (каковыми они, собственно, и были).

 

Стоило посмотреть и на маменек — точно таких же, как доченьки, разве что пополнее и чопорнее. Маменьки собирались группами, стараясь перещеголять друг дружку сверкающими побрякушками, усыпанными алмазами, да столь же ослепительными списками достоинств своих дочек.

 

— Дамы, дамы! — прощебетала тетушка Би. — Позвольте представить вам почетную гостью сегодняшнего вечера — мою племянницу Клару Ноулз, которая приехала к нам в гости на длительный срок.

 

Все, не скрывая интереса, критически оглядели Клару, будто манекен, выставленный в витрине магазина на всеобщее обозрение.

 

— А где же другая почетная гостья? — послышался чей-то мелодичный голосок.

 

— Ах, вы же знаете нашу Глорию, — начала было тетушка и бросила взгляд на Клару, которая одна только и увидела промелькнувшее в ее глазах выражение растерянности.

 

Клара тут же бросилась в бой.

 

— Она говорит по междугородному телефону со своим дорогим женихом, — нашлась Клара и тут же добавила театральным шепотом: — Он уехал по делам, но даже важные дела не в силах разлучить эту влюбленную пару!

 

Женщины выслушали ее с завистливыми улыбками. Миссис Кармоди откашлялась, опираясь на руку Клары.

 

— Ну да, конечно — вы же знаете, какая у молодых горячая любовь! — И хрипло рассмеялась совершенно ненатуральным смехом. — А теперь поберегите свой аппетит, дамы. Подождите немного, пока наш повар Анри — которого мы выписали прямо из ресторана гостиницы «Плаза Атенэ» — не покажет, какие чудеса он сотворил для вас!

 

Гости с удовольствием занялись болтовней, а тетушка Би потихоньку вывела Клару в коридор.

 

— Отчего это Глория не вышла к обеду вместе с тобой?

 

Клара не имела ни малейшего представления, честно. Но, вглядевшись в обеспокоенное лицо тетушки, решила, что ей представляется великолепная возможность сыграть роль ответственной старшей кузины.

 

— Хотите, я приведу ее к вам на аркане?

 

— Спасибо тебе, милочка. — Тетушка улыбнулась ей так, что можно было на всю жизнь перепугаться. — И не стесняйся пустить в ход настоящий аркан, если возникнет такая необходимость.

 

Клара пулей взбежала на второй этаж, испытывая облегчение от того, что на нее больше никто не пялится. Постучала в дверь спальни Глории.

 

Ответа не последовало.

 

Она постучала настойчивее, потом нажала на ручку двери. Заперто. Клара опустилась на колени и заглянула в замочную скважину. Комната была погружена во тьму, но резкий порыв ветра Клара ощутила.

 

Окно было распахнуто настежь.

 

Нет, это было совершенно невероятно! Ни одна девушка, даже если у нее куриные мозги, не сбежит с обеда, который дают в ее честь. Хотя Глория с прошедшей ночи действительно вела себя странно.

 

Когда они ушли из «Зеленой мельницы», она завалилась на заднее сиденье автомобиля Маркуса, закрыла глаза, как бы отключившись от всего, и молчала до самого дома. Утром, за завтраком, тупо уставилась в тарелку с овсянкой, сама такая же бледная, как и бесформенная масса на тарелке. Клара подумала было, что Глория никак не может прийти в себя от обилия впечатлений — Клара испытывала то же самое, когда в Нью-Йорке только начинала ходить по кабакам. Однако теперь ее мысли потекли в новом направлении…

 

Она не могла не вспоминать негра, пианиста из джаза, с которым Глория танцевала в «Зеленой мельнице». А то, как Глория смотрела на пианиста, как искрились радостью ее глаза, в то время как его рука скользила по бедру Глории, — все вместе это предвещало большую беду. Такую, с какой Кларе пришлось познакомиться на собственной шкуре.







Дата добавления: 2015-09-04; просмотров: 269. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.106 сек.) русская версия | украинская версия