Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

КРАЙ ВЕТРОВ: НЕКРОМАНС 1 страница




Диэр AnnDR Kusuriuri

 

Ты – камень, брошенный в пруд.

И от тебя по поверхности плещет волна.

Но ты – смарагд, драгоценный, живой изумруд

И кто-то однажды поднимет тебя со дна.

 

- Обездвижить и съесть. Навсегда заточить в свои сны. Притянуть и раздеть до кости, и разбить скорлупу об нож двадцать первой весны. Черепицей об дождь. Светом солнечным в недра зрачка, пятерней в перепутье волос, в глубину механизма, плавно и до щелчка...

Слова звучали на удивление разборчиво. Едва слышимое эхо пыталось исковеркать звуки, но отчего-то с этим не справлялось.

- Да что же это такое-то! - возмутился я, откладывая в сторону чужой блокнот с записями. - Чем он вообще думает?.. Мне даже боязно до конца это читать. Не засну же. А я ведь просил на ту мелодию что-то хорошее придумать, доброе, про дождь, а это что?.. 'Раздеть до кости'? Ладно... никакой тоски! Чай! С сахаром.

Не знаю, когда я успел обзавестись привычкой болтать сам с собой. Время от времени я пытался завести друзей. Ну, у меня уже было три кота, была (когда-то давно) собака, когда-то (давным-давно) у меня даже была любовь, большая, и, как водится, чистая (тоже штуки три), - но что-то все не складывалось у нас ни с котами, ни с собакой, ни... м-да. Себе подобных я вообще никогда не видел.

В общем, на тот момент у меня имелось вдоволь свободного времени, уютный обставленный подвал, несколько милых сердцу стареньких струнных инструментов и ощущение тотальной бесцельности бытия, которое, впрочем, было вполне терпимым и даже, порою, обнаруживало некоторый шарм. От бесцельности оного существования я избавлялся, как мог, заливая чаем, заедая сластями и овощными салатиками, отвлекаясь порою на подработку того или иного толка, обычно бумажную, на дому, но иногда и с выходом в свет. Кем я только ни работал к тому времени: и продавцом, и репетитором, и вычиткой текстов занимался, и грузчиком был, и дворником, и почтальоном. Но вот тебе на – штиль, затишье. Работы нет никакой. Жизнь как будто бы притормозила, замерла – то ли готовая совсем остановиться, то ли в ожидании чего-то особенного, не простого. Но, что уж там, мне в этом уютном безвременье нравится. Можно жить себе, не спеша, смотреть плохое кино, слушать проникновенную музыку и читать бестолковые приключенческие романы. Что правда, все эти бессвязные приключения и, порою, весьма надуманные драмы, живущие на белых мелованных страницах (напротив, прекрасных - от уголков и до самой линии сгиба), выставляют мое нынешнее блеклое существование не в самом выгодном свете.

Впрочем, все это – пустое, и не трогает меня особо. Меня вообще ничто особо не трогает, - даже тот факт, что такие настроения являются типичными признаками не менее типичной апатической депрессии.

Я удобно умостился в кресле, поставил чашку на столик рядом, открыл поваренную книгу на тридцать шестой странице и хотел, было, начать читать.

Ухо дернулось, слегка поворачиваясь само и поворачивая за собой голову. Я втянул воздух.

Человеческий запах ни с чем не спутаешь. Будь то полуразумный обитатель помоек Федор Корявый, друг и идейный наставитель местных троллей, или Виталий Сергеевич, несменный инспектор нашего района. Помню-помню, как он впервые заглянул ко мне: худенький мальчишка с форменной сумкой через плечо… глаза печальные, очки большие, квадратные, но вид решительный невообразимо. Сколько ж лет с тех пор прошло? Память снова подводит меня и точно сказать вряд ли получится. Время - это что-то такое непонятное, странное. Мое время движется причудливо и рвано, как сироп или размешиваемый суп в кастрюле. Оно то стоит, булькает, не меняется, то кружит водоворотом, быстрое и беспощадное, и меняет все вокруг... и даже меня, наверное. Хоть сам я, признаюсь, и не сторонник перемен.

Собственно, я отвлекся. Но факт остается фактом. Кто-то переступил порог моего теплого, уютного подвала. Кто-то идет по коридору, рвет паутину, пугает мышей, обыкновенных и летучих. Кому-то не сидится дома. Кто-то настолько отчаян или настолько смел (а значит, и глуп!), что идет ко мне, несмотря на зов своего сердца, которое уже наверняка из груди выпрыгивает и орет благим матом, мол, валить отсюда надо, и поскорее!

Нет, мне, конечно же, интересно, кто это и зачем. Но лишних волнений, все же, не хочется. Такое вот несовпадение. Ну, что ж... ладно. Совместим неприятное с бесполезным.

Со вздохом захлопнув книгу, я убрал в шкаф вазочку с печеньем. Потом сдуру вылакал весь чай одним махом, за что поплатился легким ожогом языка, гортани и всего прилагающегося.

Затем я размял пальцы на руках. И 'выпустил когти'.

Подыскал угол потемнее и стал дожидаться гостя. А там - по обстоятельствам.

 

- Эй, дома кто есть? - мальчишеский голосок прозвучал неуверенно. - Есть дома кто? Тук-тук...

Рома Заболотницкий несмело вошел внутрь помещения, полутемного, пронизанного ароматами степных трав, сладко-горьким запахом жженого сахара и чего-то еще, один Потерянный ведает, чего именно. На мальчика сразу же дунуло уютом: вот диванчик, на нем вышитые гладью подушки с бахромой, вот картина на стене, а на ней лужайка и ручей, вот плита в углу и мойка, а там шкафчик с посудой, разной, совершенно непохожей, и кажется даже, что слово "сервиз" владельцу шкафчика не знакомо в принципе или противно по сути. Да, каждая кружка - отдельная песня, как и стопка тарелок рядышком, на столе. Еще там была кое-какая мебель и дверь в другую комнату, закрытая и завешанная бордовой бархатной шторкой.

Ромка был здесь впервые, и только ему одному известно, чего стоило добраться сюда.

По мальчишеской легенде, место это было гиблое, опасное и ничего хорошего глупцу, сунувшемуся в подвал четырнадцатого дома, не светило. Женька белобрысый, из соседнего двора, говорил, что на востоке цифра 'четыре' считается пророчащей смерть, ну и, соответственно, четырнадцать - это вообще, страшное дело. А уж в совокупности с другими слухами о жильце подвального помещения четырнадцатого дома... Словом, если бы не острая надобность, Ромка бы сюда ни в жизнь не пошел.

- Мне бы с Зубоскалом поговорить, - протянул он, ощущая себя кромешным дураком. Ну, кто с таким именем может жить в таком-то месте? Тут вон, занавески на окошках, что жмутся к потолку, все, как одна, в розочку; шифоньер уставлен статуэтками котят, поросят и феечек. - Меня начальник Департамента Исключительных Дел сюда послал.

Где-то скрипнула половица.

Ромка стремглав обернулся, - и все-таки успел заметить краем глаза движение. Сглотнул.

Сделал пару шагов внутрь комнаты, оглядывая уютную обстановку. Заметил крошки от печенья на столе и серебристую обертку от конфеты.

Потом что-то сам себе смекнул, сел на кресло и стал... сидеть. И ждать.

 

Я наблюдал за мальчишкой уже минут так десять. Это существо годков тринадцати-четырнадцати от роду, умытое, но явно нечесаное, конопатое и ушастое, сидело на моем кресле, забравшись туда с ногами, и методично склевывало крошки, оставшиеся от моего печенья.

Еще мальчишка бросил на пол свою сумку, исшитую лейблами современных рок-групп и исколотую значками с такой же символикой.

Я задумался. Чего тут забыл малолетка этот? Ведь без предупреждения, хотя и говорит о начальнике Департамента, а значит, ведает немного из того, чего ведать ему ну никак не следует.

Судя по всему, страх отпустил парнишку. Сердечко его успокоилось, дыхание выровнялось, что дало мне возможность прислушаться к окружающему в целом. Я понял, что более никого в радиусе девяти метров нет. Даже соседи мои с первого этажа дома - и те не шумят. Может, спят, а может, подались куда-то на отдых. Весна же.

Я все обдумал и решил, что приключений не хочу. Я спать хочу, или петь, или сладкого, но волнений - нет, не хочу. Зря я это вот, про книги.

Да, стоит оговорить немного то, как я выгляжу, чтобы была понятна надобность моих дальнейших манипуляций. Стоп. Может, мне и представиться пора?

Хорошо, раз так, то будем знакомиться. Меня зовут Мйар. Мйар Вирамайна Зубоскал, - где Мйар – имя, Вирамайна – фамилия, а «Зубоскал» - прозвище, которым зачем-то наградили меня кое-какие мои друзья, питающие склонность к нетривиальному юмору. Я не знаю своего точного возраста, но примерно с семидесятых годов прошлого века я проживаю в этом городе, а здесь, в подвале, всего пятнадцать лет. Я не человек в привычном смысле этого слова, но определить свою природу как-то иначе я, к сожалению, затрудняюсь. У меня вытянутые вверх заостренные пластичные уши, и я могу ими шевелить достаточно активно, чтобы выразить кое-какие эмоции. Но обычно об этой способности я напрочь забываю. А когда вспоминаю… Наверное, именно из-за острых этих, легко краснеющих лопухов девушкам и кажется, что мои глаза 'щенячьи'. Так же я могу, образно выражаясь, отращивать крепкие острые когти на руках и ногах. Механизм сего процесса в корне отличный от кошачьего – когти не прячутся нигде до поры, они каждый раз будто бы заново формируются... из костей, что ли? Я и сам толком не знаю, как это у меня выходит. Один мой друг, в общем-то, медик, интересующийся зоологией и разнообразной физиологией, как-то раз пытался мне объяснить, что именно со мной происходит в такие моменты, но я все равно не понял. Еще я здорово чую запахи, но, почему-то, довольно избирательно. Для меня не существует полной тишины, потому что я слышу, как поскрипывают мои суставы, шуршат спутанные волосы и стучит сердце. Ребята-паркурщики завидовали бы мне черной завистью, если б знали, на что способно доставшееся мне тело без каких-либо тренировок. Правда, я плоховато различаю цвета и совершенно не разбираюсь в людях, но это никак не отражается на моей внешности. Еще я немного умею играть на кое-каких струнных инструментах и на некоторых духовых, люблю готовить, худо-бедно знаю три языка, и вообще, таких невероятных парней наверняка должны брать в космонавты. А секрет здесь в том, что у меня на самом деле было время всему этому научиться. Правда. Но об этом потом как-нибудь.

Так вот, по всему по этому, дабы не травмировать детскую психику, я завязал волосы так, чтобы те стянули и скрыли нечеловеческие уши, втянул когти обратно и, прошуршав и потопав хорошенько, выбрался из-за дивана, правомерно наслаждаясь реакцией мальчишки.

- Ну, привет, - говорю, - тебе, вообще, кого?

 

- Тебе, вообще, кого? - спросил высокий, молодой на вид дядька с приятным лицом и таким же приятным, немного мурлычущим голосом.

- Зубоскала мне, - Ромка смотрел на него снизу вверх, чуток испуганно.

- Кого-кого?

- Вот его, - Ромка полез за пазуху и вытянул на свет помятое фото с перфорированным краем.

Мужчина как-то смешно перегнул брови, выпучил глаза, потом нахмурился.

- А? - сказал он.

- Это вы, судя по всему, - Ромка сунул фотографию обратно. - Вы как-то мало очень изменились за столько лет.

Мйар как стоял, так и сел, на уютный свой диван с разноцветными подушками.

- Вот же... - подумал он и нечаянно произнес это вслух.

- Меня Рома зовут, - тем временем представился мальчик. - А моя фамилия - Заболотницкий, это по деду фамилия.

- Так, стоп, стоп, стоп. Дай я угадаю. Твой дед меня знал и завещал тебе, или мне, что-нибудь типа 'и в день твоего двадцатилетия передаст тебе зверь-человек текстолитовый меч-леденец...'

- Вот еще, - фыркнул Ромка, - я со своим дедом не общался лично, и вообще, когда я родился, его уже не было.

-Тогда при чем тут дед? И вообще, ночь на дворе, ты зачем сюда пришел?

Ромка ничего не сказал. Он вдруг нахмурился, подобрал под себя ноги и уставился в одну точку, куда-то в хитросплетение коврового узора.

Мйар встал с дивана и подошел к газовой плите, поставил на нее полупустой чайник, зажег огонь. Достал с полки цветастую большую чашку, потом, подумав, достал вторую. Открыл шкафчик и, поворожив над банками с травами, выбрал, как основу, малиновый чай, мяту для свежести восприятия и, для эксперимента, еще немного разностей, на случай, если вдруг получится хорошо.

Чайник не торопился кипеть, Ромка не торопился что-либо говорить.

Мйар прикрыл глаза на секунду, перебарывая растущее раздражение от этакой неопределенности.

- Я дверь не закрываю, ибо это мне ни к чему, - сказал он хмуро. – Сюда, ко мне, обычно никто не суется. По нескольким причинам. Видишь ли, воровать тут особо нечего, все старое и дешевое. Репутация у меня - не очень. Подобных себе я ни разу в этом городе не видел, а остальные ненормальные держатся от меня подальше, и это они молодцы. Даже собаки теряют мой след, что уж вовсе удивительно, но полезно и к делу не относится. Нормальный, здравомыслящий человек может сюда придти, только если знает обо мне, знает доподлинно, куда поворачивать, и, превозмогая слухи, страхи и прочие адекватные реакции психики, все-таки решается нанести свой бессмысленный визит. Коротко говоря, гости у меня бывают крайне редко. Ты, конечно, прикольный и симпатичный парень, раз решил развеять мое вечернее одиночество, но уж будь так добр, поведай, какого хрена ты здесь делаешь.

Мальчик молчал. Вода в чайнике начинала булькать, но до кипения ей было еще далеко. Мйар жевал шоколадную вафлю и думал о вечном.

- Моего деда звали Даньслав Никанорович, - Ромка глянул на Мйара исподлобья, как умеют это делать недоверчивые дети и прочие талантливые манипуляторы. Он явно ждал реакции, но Мйар продолжал жевать вафлю, только брови вздернул.

- Даньслав Никанорович Заболотницкий, женат на...

- Э-эй, ты погоди, зачем мне все эти животрепещущие подробности?

Но мальчик не останавливался, он продолжал, как считалку на зубок рассказывал:

- ..женат на Варамире Глебовой, в народе Варе-Вороненке... Ребенок один, собственно, мой отец, Евгений Заболотницкий, спелеолог и путешественник...

- Ух ты, как интересно, - Мйар кривлялся. - А я тут при чем, а?

Мальчик снова посмотрел на него как-то особенно, глазами черными и чуток раскосыми, которые очень уж странно смотрелись в сочетании с его светлой шевелюрой и простоватым округлым лицом.

- Папа сказал, что если случится то же, что и с дедом, то маме об этом знать ни к чему, а от кошмаров мне только ты поможешь спастись. Я теперь ауру вижу, или что-то непонятное, не знаю, как назвать, настроения-эмоции и прочую фигню, и оно слишком все яркое... и сны, очень дурацкие, о том, что было и что будет, и что могло бы быть... И что есть, но его нет, и что повторяется, но не проходит. И я не сплю уже много... а толку - ноль, если хотя б как в фильмах, или огонь в руках, хотя бы, так ладно... Даже пускай бы было оно как у тех, о ком предки молчат! Но оно иначе, оно не так совсем, я даже не могу сказать, как...

Мйар искоса посмотрел на паренька, оглядел с ног до головы, плавно, по-кошачьи повел плечом, прикрыл веки и прислушался к своим ощущениям. Действующую магию он бы почувствовал. Наверное. От волшебства, не врожденного, а чужого, - слабо пахнет грозой и металлом, и обычно от его близкого присутствия кожа на запястьях свербит. Но тут, вроде бы, ничего такого не чувствуется. Парнишка как будто бы чист... Толку-то от этого. Пацан или бред несет, что можно утверждать наверняка, или нет, что вероятно точно так же, ибо за жизнь свою Мйар и не такое видел.

- Да и ребята во дворе смеются, одни считают, что я наркоман, а поди ж докажи что-то, а я спать хочу уже давно, очень давно...

- Насколько давно?..

- Дней пять уже, - Ромка отвернулся, нахмурившись. - Или три. Точно я не помню. Ну, я спал часа по три-два иногда, но больше - нет, потому что... не могу я больше этого выдерживать, и это... все вокруг... оно меня убьет.

 

Я залил кипятком травяную смесь. Иногда бывает так, что я на себе ощущаю боль или неудобство людей, духоту, например, или голод. Эмпатия, будь она неладна. Тут такого не было, и слава всему тому, кто там во что верит, потому как ощущения эти, естественно, обычаем не приятны. И желания уснуть, о котором твердил парнишка, я тоже не испытывал.

- И ты, значит, видишь и мое настроение тоже? И ауру? - спросил я. Запах сушеных ягод, размокших в кипятке, начал расплываться по комнате, успокаивая и расслабляя.

- Тебя... вижу, но не понимаю.

- И что ты видишь?

- Нить длинная, как рельсы, и высокая, как стена.

- Какая нить?

- Твоя, - Ромка стал тереть глаза. - Я не хочу засыпать, я боюсь сейчас снова засыпать! А этот запах... он меня сейчас уснет! То есть, усыпит! И там и она, и все те, и снова это все!

- Эй-ей, умник, ничего с тобой не станется, противоречивое ты дитя. Значит, у нас есть проблема, - я вздохнул. - Есть внезапно пробудившаяся в тебе магически-чудесатая фигня и завет батюшки или деда, который, как ты говоришь, меня знал. Смею тебя огорчить, я твоего деда не помню. Видишь ли... - я устроился на кресле напротив мальчонки, забрался туда с ногами и сел поудобней. Ладони мне грели круглые бока любимой вместительной чашки с нарисованными на них барашками. Я продолжил: - Жизнь моя - та еще длинная, несмешная шутка, и много чего в ней было; мало того, я сам, судя по всему, довольно-таки необыкновенный сухофрукт, настолько, что как-то раз устроил себе принудительную обширную амнезию. Ум у меня пластичный, психика нестабильная, а у друга моего старинного в черной каменной шкатулке хранится ожерелье из сияющих бусин, сочных, как мускатная виноградная гроздь на исходе лета... Да-да, так оно и было: в один прекрасный день, говорят, я избавился от части своей памяти, и теперь она у Камориль Тар-Йер. А уж этот добрейшей души не человек о ней позаботится и не даст ее никому, и даже мне, я надеюсь, не даст. Коротко говоря, ничего слишком болезненного, душераздирающего, бесполезного, гадкого, опасного и прочего не суть важного я не помню. И деда твоего не помню... Значит, или он был никем, или мне и не нужно его вспоминать.

Я замолчал. На потолке плясали цветные тени от настольной лампы, плафон которой я сам расписал декоративными стеклянными лаками под витраж. Плафон плавал на специальной пружинке, отчего тени тоже двигались, то плавно, как облака, то резко, скачками, - если пошевелить металлический ободок рукой. Я шевелил его и смотрел, как меняются и дрожат силуэты бабочек, стрекоз и плотненьких пузатых лошадок.

А где-то там, в шкатулке у Камориль, этого тощего колдунствующего сноба, и правда лежит, почивает история моей жизни, которую я не хочу знать. Нет, последнее время я помню отлично, и вполне помню кое-что из весьма отдаленного прошлого. Все три любови свои неземные я забывать не стал: а иначе о чем мне плакать, чьим фотокарточкам улыбаться в периоды острой сентиментальности, о чем писать плохие стихи? Я не знаю, что именно хранят в себе золатунные бусы, но подозреваю, что там - вообще труба. Ну её. Перелистывая доступные мне воспоминания, я напарываюсь на улыбки этих милых девушек, девочек, и не могу я их обвинять ни в чем, где я и кто они, и почему Камориль иногда смотрит особенно печально и тянется перебирать мои волосы, я тоже никак не пойму... Так вот, не зря ж я спрятал часть своей памяти в бусины - прозрачные и немного мутные, чем-то похожие на ягоды красной смородины. Зачем-то ж мне это было нужно. А ягоды красной смородины - та еще кислятина, но и сладость в них тоже есть. Так вот, то, что там, чем бы оно ни было - это не мне, это не моё. Мне кажется, там какая-нибудь жуткая кровь и какой-нибудь лютый страх, лишения и предательства. И, этого всего не помня, я знать подробностей не хочу, и даже фактов и выводов из произошедшего мне не нужно. Для меня не имеют значения мировые кризисы, старинные войны и история континента, беды городов-миллионников и прочая глобалистика, и даже тайна моего рождения меня уже практически не интересует. Я хочу быть обыкновенным, простым человеком, несмотря на клыки и уши. А чтобы стать человеком, нужно быть человеком; всего-то делов – чувствовать боль, любовь, печаль, радость, быть способным видеть красоту и уметь ее создавать. А все это вполне доступно мне, пускай я и странный снаружи. Все, что сверху, считаю я, - второстепенно. И когда-нибудь мне будет счастье, мое, настоящее, которое кому-то и не понравилось бы, а мне подходит, и не по праву добившегося, и не за какие-то добродетели, а просто так. Потому, что я - это я, Мйар Вирамайна. Принимать целиком, как есть, а нет - так нет.

Я вот сейчас погрущу и сочиню на радостях сонетик, а может, и песню, а может, и даже... две песни. И никаких сторонних стихотворных услуг.

Мысли мои прервало некое похрюкивание. По сути, это был элемент похрапывания, но такой, особый, когда человек совсем уж неудобно лежит. Точнее, мальчик сидел. Сидел и спал. А я тут все это время думал. А мальчик-то спать боится. А спит.

Делать с ним я ничего не стал: пускай себе дрыхнет. Вроде, даже не дергается и дышит ровно, и вообще, мой тихий вечер почти незаметно обратился теплой, безлунной, очень даже спокойной ночью. Можно было бы, конечно, мальчишку с кресла на диван переложить, но не охота. Сам виноват, что на кресле уснул.

Я включил радиоприемник и выкрутил регулятор громкости на минимум. Фортепиано и виолончель выводили нечто совершенно легкое и мелодичное, тихонько и без помех. Мне вспомнилось, что я обещал Элви сплести особой тонкой пряжи, а так и не сплел. Она хотела из нее шарф связать, но я сплету столько, чтобы хватило и на что-то кроме. Элви - малышка, светлое нереальное существо, живет у начальника департамента исключительных дел и следит за техникой, цветами, хомяком и золотыми рыбками. Она, наверное, домовой, но не здешний, а какой-то из западных лесных, молока не пьет, шалит иронично и со вкусом. В общем, замечательное существо.

Кстати, Элви могла бы помочь этому пареньку, как его там... залезли бы в архив, поискали похожие случаи, решили бы, что за беда случилась и что с этим делать.

- Как проснется, отправлю его, откуда пришел, - решил я.

Решил и забыл о своем решении, сплетая в одну тончайшие шерстяные нити, красные, золотистые, охристые. У меня для таких дел есть резное кедровое веретено, и это самый ценный мой артефакт. Кажется, я получил его от северной колдуньи в пору своей, скажем так, трепетной юности. Магия, заключенная в этой редкой чародейской безделице, и сейчас позволяет владельцу веретена заплетать в шерстяные нити русалочьи голоса, утренний свет, шум слепого дождя и прочие милые, но глупые эфемерности. Это всё волшебство – странное, на гильдейское не похоже ни разу, и мои знакомые чародеи (хоть их и не много) им крайне удивлены. Творится оно почти без помощи рук, и я, кажется, выступаю здесь лишь подспорьем. Забавная, в общем, вещь. А еще я читал, мол, древние верили, что именно с помощью таких вот артефактов можно перевить и переплести начисто судьбу отдельно взятого человека, или связать с чужой судьбой в одну. А развязать нельзя. Но это только отголоски мифа, возможно ли это на самом деле, я не знаю. А то б давно устроил себе личную жизнь и прочие радости бытия, каких еще не имею!

Заснул я тогда около двух часов после полуночи, забыв переодеться в пижаму, растянулся на голубых простынях и ушел в небытие. Я редко вижу сны. Почти никогда. Я каждый раз как будто бы умираю, когда засыпаю. Может быть, именно поэтому я так долго живу.

 

Она смотрела, большая, черная. Глаза ее, словно два красных яблока, вращались и пульсировали, непрозрачные, круглые, без зрачков. Я стоял перед ней, а она передо мной и надо мной: черная громада, силуэт без четких границ, и только эти странные неживые глаза сверлят мне самую душу.

Мне не было страшно, хотя надо бы было бояться. Мне не было страшно, потому что я знал ее. Мало того, я очень сильно, безумно, безгранично любил ее. Всем своим естеством. Всем, чем я когда-либо был и когда-либо стану.

Я знаю, и она любила меня, по-своему, как умеют любить маленькие девочки да красивые юноши. Не то чтоб именно меня. Она, скорее, любила играть, и я был ее игрушкой.

Она стояла и молчала, не шевелилась. Кажется, я ей мешаю.

Единственное, чем я могу ее победить - это я сам, но я же и ничтожен, наг и беспомощен перед ней. А могу ли я вообще ее победить?

Верно, могу, иначе бы она скомкала меня, задавила, смела бы прочь, как приливная волна.

Я чувствовал эту силу в ней и еще – истошную, кровавую злость, убийственную, но почему-то немощную ярость, направленную не на меня.

Тогда я понял - она меня не видит. Ее глаза, красные яблоки, слепы, и она даже не чувствует меня, не знает, что здесь есть кто-то еще. Она ощущает только преграду на пути, непонятную и неожиданно возникшую стену, стену, которая ее искренне любит.

Вот и штука приключилась с этой тварью! Наверняка не думала она, что нечто в пределах ее мироздания способно ее остановить.

Хотя... нет... не способно. Я... я таю воском, я ледовый истукан, я стеклянный фужер на самом краю стола, который вот-вот сорвется вниз.

Глаза-яблоки приблизились, и что-то непомерно огромное, - то ли рука, то ли острый, осязаемый дым, - оторвало от меня всю плоть, что ниже грудины, и половину передних ребер тоже снесло. Я стоял, как был, живой, прямой, не чувствуя никакой боли, кроме душевной. Но именно эта боль была нестерпимой, смертельной.

- Что же ты делаешь? - вопрошал я. - Что же ты со мной делаешь? Разве недостаточно ты взяла? У меня почти ничего не осталось!

Она смотрела на меня, большая, черная. Глаза, как окровавленные яблоки. Она обняла меня крепко-крепко, ведь все-таки она меня любила, обняла и...

 

- Эй, Зубоскал, проснись, Зубоскал! Восемь часов, мне еще в школу идти! А дверь-то я не закрою за собой! Дядька Зубоскал, э-эй!

Ромка тряс за плечо хозяина подвала четырнадцатого дома. Что-то с ним было не так с утра: рожа бледная, на лбу пот, хотя не жарко никак, волосы тусклые, и... Ромка только сейчас, при свете дня, разобрал, что у Мйара Вирамайна есть клыки, желтоватые и наверняка острые.

Заспанные глаза, цвета поутру зеленовато-медового, приоткрылись. Губы Мйара сжались в тонкую полосу.

- Я проснулся, мальчик... Это, что ли, твой кошмар меня навещал вместо тебя?

- Не знаю, мне сегодня как раз ничего не снилось. Я даже очень хорошо выспался, хотя шея болит, неудобно лежал, - Ромка заулыбался. - А дед-то был прав! Ты мне уже помог, Зубоскал! Сны прошли!

- Ну-ну, а ты хорошо устроился, как я погляжу, - Мйар сел в кровати. Голова его закружилась, и он стал массировать себе виски. - Кошмары твои... Нет, это не твои кошмары, это мой кошмар был. Кажется. Но значит, твои кошмары - это мои кошмары? И они, как бы, с тобою ко мне приехали? А что тебе-то снилось, а?

- Мне бред всякий снился, - сказал Ромка, доставая из своей сумки яблоко. Взглянув на яблоко, Мйар поежился, нахмурился и ловко отобрал его у Ромки. Положил на полку возле кровати. Ромка хмыкнул: - Я уже точно не вспомню, но там была тревога, всякие невыполненные обещания, которые должен был выполнить я и не мог. И за это мне должно было быть плохо, и, естественно, было. Какие-то звери, тетка черноволосая, кудрявая, и все так страшно, что возвращаться туда никак не хочется. Ни тетки я не знаю, ни зверей таких не видал – даже по телевизору… и в сетке! Да и нет таких, наверное, вообще. Больно страшные! Мерзкие такие...

- М-да, - сказал Мйар. - Ты, кажется, в школу собирался?

- Ага, - улыбнулся Ромка, - я там, в холодильнике, помидорки нашел и сыр с майонезом, так что, если что, я не виноват. Я пошел.

- А помидорки-то дорогие, тепличные, весна ж на дворе... - Мйар не стал подниматься, чтобы закрыть дверь за мальчишкой, а развалился на кровати, распластав руки-ноги в стороны, и стал смотреть в потолок. - Бред какой-то получается. И помидорки, небось, все сожрал, паразит...

Потом Мйар снова резко сел. Он вдруг вспомнил глаза из сна. А сны ему, собственно, снились крайне редко.

- Сам я только дурака наваляю, - подумал он вслух, как привык иногда думать, чтобы самому убедительнее было. - Случай плевый, но ничего такого странного давно не было. Может быть, вообще не было. Если только... одна из бусин памяти раскрошилась... И всё! И беда! Кто-то из прошлого полез меня навещать! Пойдем, дружище Мйар, к Камориль Тар-Йер, проверим бусики, да заодно проведаем этого старого извращенца, будь он неладен. Решено.

 

Черный, золото, красный бархат. На бархате, как изысканная драгоценность, возлежит затянутое в черные шелка и кожаные ремни существо, предположительно, мужского пола, обладающее бледной (до синевы) кожей и томным (до одури) взглядом. Пальцы длинные, ногти острые, наманикюрены тщательно и лаком (опять же, черным) окрашены щедро. Волосы цвета воронова крыла спускаются мягкой волной по плечам до самых локтей, с явной любовью ухоженные и дотошно расчесанные. Между бровями красной краской обозначен третий глаз, ремень на шее затянут так, чтобы причинять боль, в руке мундштук, в мундштуке тлеющая дамская сигарета с ароматом айвы.

Вот же бездельник, а.

Я-то знаю, что юноше этому отнюдь не двадцать лет, а поболе раза в три. Он давно уже не человек, а эти глаза его телячьи, с этими ресницами-опахалами... Не будь он на самом деле душкой и сообразительнейшим магом (некромантом, если уточнять) из всех, которых я знал, я бы совершенно не лестно высказался о нем и о том, какой он ориентации. Но волею судеб он - мой старый, хороший друг. И вообще, замечательный мужик, а как оденется нормально, так еще и адекватный.

Камориль Тар-Йер кивнул в сторону бара:

- Налей себе вишневой медовухи, что ли, или лучше водки, а то ты напряженный, как... - он затянулся сигареткой, - как... ох, даже не буду при тебе озвучивать пришедшие мне на ум аллегории. Дабы не усугублять.







Дата добавления: 2015-09-07; просмотров: 161. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.013 сек.) русская версия | украинская версия