Принимаем ли мы на веру примат слова?

«Слово» как нечто, что может быть изречено устно, записано и затем использовано для структурирования жизни и поведения людей, было ключевым понятием жизни народа Израиля. Иврит был наиболее дискурсивной формой древнего письма 1. Закон, написанный «перстом Божиим» (Исход 31:18), был заповедью Господа и изъявлением Его воли. «И напиши на камнях сих все слова закона сего», — повелел Бог Моисею (Второзаконие 27:3; см. также Исход 34 27). Затем Моисей читал закон народу Израиля (см. Исход 24:7; 31:10-11); позже то же делали Иисус Навин (см. Иисус Навин 8:8, 34) и Иосия (см. 4 Царств 23:2).

Более того, говоря о сотворении мира, Библия утверждает, что Господь создал все сущее «словом силы Своей». Божественное творение многократно названо «creatio per verbum» — «сотворение словом» (см. Бытие 1:3, 6, 9-11, 14, 20, 24, 26; Псалом 32:8; 148:5; Иеремия 10:12; Притчи 3:19; 8:27; Евреям 11:3) 2.

Слово, которым был сотворен мир, — то же Слово, которое было у Бога и было Бог (см. Иоанна 11:1); то же Слово, которое стало плотью (см. Иоанна 1:14). Читающий Библию причастен к единственной в своем роде традиции Божьего откровения, данного в Его Слове, — традиции внимать Богу-Личности. Здесь чрезвычайно важно понять, что Бог личностей.

С этого вербального фундамента библейской литературы закон и история рассматриваются как попытки объединить весь опыт человечества и людского поведения в виде истории общения Бога с человеком — в прошлом, настоящем и будущем. Неудивительно, что чтение и герменевтика сыграли важнейшую роль в формировании библейской веры и ее практического применения в христианской жизни.

Мы не можем принять на веру идею всеобщего языка религии. В восточной метафизике, например, в буддизме и даоизме, человеческая душа рассматривается как восхождение от структур языка в сферы, где царит тишина. Высочайшее и чистейшее достижение акта мысли — вечная тишина, в которой уже нет места языку. Нет в ней места и логике, и линейной концепции времени, поскольку прошлое, настоящее и будущее слиты воедино. Язык воспринимается как искусственная конструкция, которая разделяет эти времена. Поэтому восточный праведник удаляется от речи, как и от мирских соблазнов. Это глубинное недоверие к языку проистекает из отсутствия личностного Бога. Насколько же далеки от этого и экзегетическая религиозная культура Израиля с ее Писанием, и христианская вера в Евангелие Нового Завета!

С подъемом светской культуры, начавшимся после XVII века, Запад вступил в эпоху упадка языка. Многие современные критики массовой культуры исследуют «отступление слова». О нем свидетельствуют быстро подхваченные телевидением рваные предложения и сбивчивая речь, характерные для молодежной среды. Диссонансы в поэзии, атональность в музыке, насилие над словами в рекламе, уклон в специальную терминологию — все это побудило Льюиса Мамфорда (Lewis Mumford) заключить, «что современная эпоха специализируется на унижении языка» 3. Маршалл Маклуэн (Marshall McLuhan) утверждал, что «средство сообщения и есть сообщение». Герберт Маркузе отмечал, что вошедшее в привычку повторение стандартного набора модных словечек и лозунгов превращает реальные утверждения в тавтологии, верные лишь в силу значений, приписываемых употребленным в них терминам. Джордж Оруэлл в романе «1984» ярко выразил свою убежденность в том, что искажение языка ведет к искажению мысли, а последнее, в свою очередь, — к искажению общества. Секуляризация Запада ведет к гибели общения как такового. Альбер Камю пишет в «Бунтующем человеке»:

«Каждая двусмысленность, каждая недоговоренность ведут к смерти; только ясная речь и простое слово спасают от нее. Кульминация всех трагедий — в глухоте героев... На сцене, как и в жизни, за монологом следует смерть. Каждый бунтовщик, влекомый порывом, побуждающим его восстать против угнетателя, выступает, таким образом, в защиту жизни, объявляет войну рабству, лжи и террору и хотя бы на мгновение постигает, что эти три разновидности зла поддерживают немоту между людьми, отгораживают их друг от друга и мешают им обрести самих себя в той единственной ценности, которая могла бы спасти их от нигилизма, — во всеобъемлющей сопричастности, помогающей им в схватке с судьбой» 4.

Систематическое вырождение языка во времена кризисов препятствует диалогу именно тогда, когда он более всего необходим, и тем самым усугубляет проблему согласованности действий, необходимой для преодоления нарастающей сложности современной жизни 5.

Возможно, на нас надвигаются новые «темные века», когда человечество сгинет, поглощенное безмолвием. С тех пор как в XVII веке Ньютон и Лейбниц изобрели дифференциальное исчисление, методам и процедурам математики покорились огромные сферы знания — в первую очередь химия, молекулярная химия, биохимия и другие естественные науки. Так называемые социальные науки, впадая в подражание, все больше и чаще прибегают к математическому языку. Царство слова неудержимо сжимается, уступая место невербальным формам общения и обрекая нас на все большее дробление знания и все большую специализацию профессиональной коммуникации. В результате все меньше и меньше людей понимают друг друга.

Богословие — не исключение. Дэвид Трейси (David Tracy), ясно и внятно отстаивая плюрализм в богословии, призывает разнообразить формы богословского общения — так, чтобы теологи обращались к светской аудитории, академическим кругам, церкви. Это обращение к трем разным типам мен- тальности основано на принципе «быть всем для всех» 6.

Исследователи, погрузившись в герменевтическую полемику и с головой уйдя в теоретические дебаты, не слишком интересуются практической стороной чтения Библии, то есть непосредственно актом чтения. Прикладная часть библейской герменевтики вытекает из литературной критики со всем ее светским духом. Теория для науки — то же, что власть для политики. В современных герменевтических дебатах процветает профессионализация абстракции. Во всех этих высоконаучных беседах мы как-то проморгали чтение Библии как таковое. Как заметила несколько лет назад Хелен Гарднер (Helen Gardner), английский литературный критик, в герменевтике правит не Тора, а жезл, отсюда и явно лишний рост профессионализма 7. Тенденция к фрагментации, или плюрализму, избыточная профессионализация и общая деградация языка ведут к тому, что мы почти разучились читать Библию.