Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

О ЗАПАХАХ




Доверь свою работу кандидату наук!
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

О некоторых людях - к ним относится Александр Великий - говорят, что ихпот издавал приятный запах, благодаря каким-то редким и исключительнымособенностям их телесного устройства. Причину этого пытались выяснитьПлутарх и другие [1]. Но обычно человеческие тела устроены совсем по-иному:лучше всего, если они вовсе не имеют запаха. Самым чистым и сладостнымдыханием - например, дыханием здорового ребенка - мы восхищаемся потому, чтооно лишено какого бы то ни было неприятного запаха. Вот почему, как говоритПлавт, Mulier turn bene olet, ubi nihil olet. {Женщина пахнет хорошо, когда она ничем не пахнет [2] (лат.)} Лучше всего ведет себя та женщина, о поведении которой ничего не знаюти не слышат. Что же касается приятных запахов, заимствованных извне, то мнекажется правильным мнение, что люди пользуются духами для того, чтобы скрытькакой-нибудь природный недостаток. Отсюда такое отождествление у древнихпоэтов: благоухание у них часто означает вонь - Rides nos, Coracine, nil olentes Malo quam bene olere nil olere {Ты смеешься надо мной, Корацин, что я ничем не пахну; но я предпочитаюничем не пахнуть, чем благоухать [3] (лат.)} и в другом месте: Posthume, non bene olet, qui bene semper olet. {Постум, нехорошо пахнет тот, кто всегда благоухает [4] (лат.)} Тем не менее я очень люблю вдыхать приятные запахи и до крайностиненавижу дурные, ибо к ним я чувствительнее, чем кто-либо другой: Namque sagacius unus odoror, Polypus, an gravis hirsutis cubet hircus in alis. Quam canis acer ub?Leateat sus. {Мое обоняние, Полип, различает козлиный запах волосатых подмышеклучше, чем пес с самым острым нюхом чует логово вепря [5] (лат.)} Самые простые и естественные запахи для меня всего приятнее. И это вособенности касается женщин. Во времена самого грубого варварства скифскиеженщины, помывшись, пудрили и мазали себе лицо и тело ароматическимснадобьем, распространенным в их стране; перед тем, как сблизиться смужчиной, они снимали эти притирания, и тело их становилось гладким иблагоухающим. Удивительно, до какой степени пристают ко мне всевозможные запахи, докакой степени моя кожа обладает способностью впитывать их в себя. Тот, ктожалуется, что природа не наделила человека особым орудием для того, чтобыподносить запахи к носу, неправ, ибо запахи сами проникают в нос. Мне же, вчастности, очень помогают в этом отношении мои пышные усы. Стоит мнеподнести к ним мои надушенные перчатки или носовой платок, и запах будетдержаться на них потом целый день. По ним можно обнаружить, откуда я пришел.Когда-то, в дни юности, крепкие поцелуи, сладкие, жадные и сочные, прилипалик ним и часами удерживались на них. И, однако, я мало подвержен темповальным болезням, которые передаются при соприкосновении человека счеловеком или чрез зараженный воздух. В свое время я счастливо избег такихзаболеваний, свирепствовавших в наших городах и среди войск. О Сократе мычитаем, что хотя он не покидал Афин в то время, как их несколько разпосещала чума, он один ни разу ею не заразился [6]. Я полагаю, что врачимогли бы лучше использовать запахи, чем они это делают, ибо часто замечал,что от запахов изменяется мое состояние, так они действуют на мое настроениев зависимости от своих свойств. И в этом я нахожу подтверждение моеговзгляда, что употребление ладана и других ароматов в церквах,распространенное с древнейших времен среди всех народов и во всех религиях,имеет целью пробудить, очистить и возвеселить наши чувства, сделав нас темсамым более способными к созерцанию. Чтобы лучше судить об этом, я хотел бы попробовать стряпню тех поваров,которые умеют приправлять кушанья различными ароматическими веществами, какэто бросалось в глаза во время трапез короля тунисского, который в наши дниприбыл в Неаполь для свидания с императором Карлом [7]. У него кушаньяначинялись душистыми пряностями, и притом так щедро, что один павлин и двафазана, приготовленные по их способу, обходились в, сотню дукатов. Когда ихразрезали, то не только в пиршественной зале, но и во всех комнатах дворца идаже в соседних домах распространялись сладостные испарения, которыеулетучивались не скоро. Отыскивая себе жилье, я прежде всего забочусь о том, чтобы избежатьтяжелого и зловонного воздуха. Пристрастие, которое я питаю к прекраснымгородам Венеции и Парижу, ослабляется из-за острого запаха стоячей воды вВенеции и грязи в Париже. Глава LVI О МОЛИТВАХ [1] Я предлагаю вниманию читателя мысли неясные и не вполне законченные,подобно тем, кто ставит на обсуждение в ученых собраниях сомнительныевопросы: не для того, чтобы найти истину, но чтобы ее искать. И подчиняю этисвои мысли суждению тех, кто призван направлять не только мои действия и моиписания, но и то, что я думаю. Мною принято будет и обращено мне же напользу осуждение так же, как и одобрение, ибо сам я сочту нечестием, еслиокажется, что по неведению или небрежению позволил себе высказать что-либопротивное святым установлениям католической апостольской римской церкви, вкоторой умру и в которой родился. И все же, отдаваясь всегда во власть ихцензуры, которой целиком подчиняюсь, я имею дерзновение коснуться здесьподобных предметов. Не знаю, ошибочно ли мое мнение, но поскольку богу угодно было поособой своей милости и благоволению предписать нам и продиктоватьсобственными устами особый вид молитвы, мне всегда казалось, что мы должныбыли бы пользоваться ею чаще, чем это делаем. И по моему убеждению, передедой и после еды, перед сном и после пробуждения и при всех обстоятельствахвообще, когда мы обычно молимся, христианам следовало бы читать "Отче наш",если не в качестве единственной молитвы, то во всяком случае неизменно.Церковь может увеличить количество молитв, разнообразить их, наставляя нас втом или ином отношении по мере надобности: ибо я хорошо знаю, что сущностьих и предмет всегда одни и те же. Но этой именно молитве подобало бы отдатьпредпочтение, чтобы она постоянно была у всех на устах. Ибо не подлежитсомнению, что в ней сказано все необходимое и что она подходит для всехслучаев жизни. Это единственная молитва, которой я пользуюсь неизменно, и яповторяю ее, вместо того, чтобы заменить другой. Благодаря этому ни одной молитвы я не помню так хорошо, как эту. Теперь я думаю о том, откуда взялось у нас ошибочное стремлениеприбегать к богу во всех наших намерениях и предприятиях, призывать его вовсех наших нуждах и во всех делах, в которых нам по слабости нашей требуетсяпомощь, не заботясь о том, справедливы или несправедливы наши желания, ивзывать к имени его и могуществу во всяком положении и во всяком деле, дажев самом порочном. Конечно, он - единственный наш защитник, и в его власти все средства,чтобы нам помочь. Но, не говоря уже о том, угодно ли ему будет удостоить нассвоей сладостной отеческой милости, он так же справедлив, как благостен ивсемогущ. И справедливость свою он являет чаще, чем всемогущество,благодетельствуя нам в меру ее требований, а не согласно нашим просьбам. Платон в своих законах указывает на три ошибочных суждения о богах: чтоих вовсе нет, что они не вмешиваются в наши дела и что они ни в чем неотказывают нам, когда мы прибегаем к ним с молитвами, обетами ижертвоприношениями. По его мнению, никогда не бывает, чтобы первое изназванных заблуждений прочно укоренялось в человеке с детства до старости.Два других могут оказаться более упорными [2]. Справедливость божия и его могущество нераздельны. Тщетно призываем мысилу его к себе на помощь в неправом деле. Хотя бы в то мгновение, когда мыобращаемся к нему с молитвой, душа у нас должна быть чистой и свободной отпорочных страстей; в противном случае мы сами подносим ему те бичи, которымион нас карает. Вместо того чтобы очиститься от греха, мы удваиваем его,прибегая к тому, у кого должны просить прощения, с чувстваминеблагоговейными и полными ожесточения. Вот почему я не слишком восхищаюсьтеми, кто молится богу особенно часто и усердно, если их поступки,совершаемые после молитвы, не свидетельствуют о раскаянии и исправлении: si, nocturnus adulter, Tempera santonlco velas adoperta cucullo. {...если ты, ночной прелюбодей, скрываешь свое лицо под галльскимплащом с капюшоном [3] (лат.)} И поведение человека, который сочетает гнусную жизнь с благочестием,кажется мне гораздо более достойным осуждения, чем поведение человека,верного себе во всем и всегда отвергает человека, упорствующего вкаком-нибудь важном грехе, и закрывает перед ним свои двери. Молимся мы по обычаю и по привычке или, вернее сказать, мы просточитаем или произносим слова молитв. В конце концов, это всего-навсего личинаблагочестия. Мне противно бывает, когда люди трижды осеняют себя крестом во времяbenedicite [4] и столько же раз во время благодарственной молитвы, а во всеостальные часы дня упражняются в ненависти, жадности и несправедливости; итем более противно мне это, что сам я весьма почитаю крестное знамение,постоянно осеняю себя крестом и даже, зевая, крещу себе рот. Порокам свойчас, богу - свой; так люди словно возмещают и уравновешивают одно другим.Просто диву даешься, как это столь разные дела совершают они одно за другими с таким неизменным рвением, что при этом не заметно никакого перерыва,никакого изменения даже при переходе от одного к другому. Поистине чудовищной должна быть совесть, которая остается невозмутимой,давая приют под одной кровлей, в столь согласном и мирном сообществе, ипреступнику и судье! Что может говорить о делах своих господу человек, укоторого на уме одно только распутство и который знает, сколь мерзостно онопред лицом всевышнего? Он обращается к богу лишь для того, чтобы тотчас жеснова пасть. Если, как он уверяет, мысль о божьем правосудии и ощущение егово время молитвы поражают и потрясают его душу, то, как бы кратко ни былораскаяние, один страх божий так часто возвращал бы его мысль к покаянию, чтоон тотчас же побеждал бы угнездившиеся и укоренившиеся в нем пороки. Но чтосказать о тех, вся жизнь которых основана на том, что они пожинают плоды ивыгоды порока, зная, что это смертный грех? А сколько у нас занятий идолжностей по самой природе своей порочных! Один человек, открывшись мне,признался в том, что всю свою жизнь исповедовал догматы религии и выполнялее обряды, хотя и отвергал их в душе, для того, чтобы не утратить своеговысокого положения и почетных должностей. Как хватило у него духу сделатьподобное признание? Каким языком говорят эти люди, обращаясь к правосудиюбожию? Не дано им право перед богом и перед нами ссылаться на своераскаянье, ибо оно проявляется лишь в чисто внешнем и поверхностномисправлении. Или они дерзновенно решаются просить прощения, даже не помышляяоб искуплении и раскаянии? Я полагаю, что с ними дело обстоит так же, как ис теми, о которых я говорил раньше, только упорство их труднее побороть. Этапротиворечивость, эта столь внезапная резкая переменчивость мнений, которуюони выказывают, притворяясь перед нами, кажется мне каким-то чудом. Они являют нам душу в состоянии невыносимой агонии. Каким извращеннымпредставлялось мне воображение тех людей, которые в недавнее время имелиобыкновение упрекать каждого, кто сохранял ясность мысли, исповедуякатолическую веру, якобы в притворстве, да еще к тому же утверждать, -по-видимому, желая ему польстить, - что он лишь с виду католик, а в душе неможет не признавать истинной религию, реформированную на их лад! Какоедокучное и болезненное заблуждение - мнить себя столь мудрым, что даже недопускать мысли о возможности кому-либо другому думать совсем иначе! А ещехуже то, что подобные люди полагают, будто этот другой готов переменчивостьземных судеб поставить выше надежд на вечное спасение и угрозы вечногопроклятия. Они могут мне поверить. Ибо если в мои юные годы что-нибудь моглосовратить меня, то честолюбивое стремление бросить вызов судьбе и преодолетьвсе опасности, связанные с недавними событиями, сыграло бы здесьнемаловажную роль. Не без достаточных оснований, думается мне, церковь запрещает слишкомсвободно, смело и неосмотрительно пользоваться теми священными ибожественными песнопениями, которые дух святой вложил в уста царя Давида.Примешивать бога к делам нашим допустимо лишь с должным благоговением иосторожностью, проникнутой почитанием и уважением. Голос этот - слишкомбожественный, чтобы воспроизводить его только ради упражнения легких иудовольствия, доставляемого нашему слуху; эти слова должна повторять совестьнаша, а не язык. Безрассудно было бы допускать, чтобы какой-нибудь приказчикиз лавки забавлялся и развлекался ими вперемешку со своими суетными ипустыми помыслами. Столь же неразумно было бы позволять, чтобы в общей зале или на кухневалялись священные книги, излагающие божественные тайны нашей веры. Предметстоль важный и достойный почитания нельзя изучать в сутолоке и мимоходом. Кнему надо приступать сосредоточенно и степенно, предпосылая изучению, вкачестве вступления, слова, которыми начинается церковная служба: Sursumcorda [5], и даже тело наше необходимо привести в положение,свидетельствующее об особом внимании и уважении. Это занятие не для всех и каждого: оно подобает лишь тем, кто посвятилсебя ему, кто призван для этого богом. Дурным и невежественным людям онопринесет только вред. Священная история рассказывается не для развлечения -ей должно внимать благоговейно, смиренно и с почтением. Как смешны люди,возомнившие, что сделали ее доступной народу, изложив на народном языке!Словно ему достаточно разобраться в словах, чтобы понять все, что написано!Я сказал бы даже больше: вместо того, чтобы приблизить простого человека ксвященной книге, они удаляют его от нее. Полное незнание, во всемполагающееся на других, было более спасительным и более мудрым, чем этачисто словесная и пустая наука, питающая в людях самомнение и дерзость. Я думаю также, что в предоставлении каждому свободы распространятьслово божие на всевозможных языках гораздо больше опасности, чем пользы.Евреи, магометане и почти все другие народы приняли и почитают тот язык, накотором впервые открылись им тайны их веры. И не без основания у нихзапрещено заменять его каким-либо другим. Можем ли мы сказать, что у басковили бретонцев найдутся судьи, достаточно сведущие для того, чтобыустановить, правильно ли переведено Священное писание на их язык? Для церквивселенской вопрос этот, самый насущный и трудный. В проповедях и словесныхпоучениях даются толкования менее определенные, более свободные и текучие, ик тому же - по отдельным вопросам, так что это совсем не одно и то же. Один из греческих историков-христиан справедливо порицает свое время зато, что тайны христианской веры свободно распространялись тогда на площадях,попадая в руки каких-нибудь ничтожных ремесленников, и что каждый могобсуждать их и толковать по-своему. Он говорит также, что для нас, поблагодати божией обладающих чистейшими тайнами благочестия, - величайшийстыд допускать, чтобы тайны эти опошлялись в устах простых и невежественныхлюдей, - ведь даже язычники запрещали Сократу, Платону и другим величайшиммудрецам говорить и рассуждать о предметах, порученных ведению дельфийскихжрецов. Говорит он и о том, что, когда государи берут ту или иную сторону вбогословских спорах, они бывают вооружены не религиозным рвением, но гневом,что рвение воодушевляется божественным разумом и справедливостью и потомувсегда спокойно и умеренно в своих проявлениях, однако увлекаемое страстьючеловеческой, может превратиться в ненависть и зависть, и тогда вместопшеницы и винограда оно производит плевелы и крапиву. Другой историк, даваясоветы императору Феодосию, правильно указывал, что диспуты не столькоустраняют несогласия в церкви, сколько возбуждают и воодушевляют еретическиеучения, и что поэтому следует избегать всяческих споров и словопрений иопираться исключительно на предписания и догматы, установленные древними. Аимператор Андроник, встретив у себя во дворце двух вельмож, споривших сЛопадием [6] по одному из важнейших вопросов нашей веры, сурово выбранил ихи даже пригрозил утопить в реке, если они тотчас же не перестанут. В наши дни дети и женщины оспаривают мнения людей самого почтенноговозраста и наиболее умудренных в вопросах церковных законов, между тем какпервый же закон Платона запрещал им даже осведомляться об основанияхгражданских законов, которые для них должны были являться установлениямибожественными. Разрешая старцам обсуждать вопросы законодательства междусобой и с должностными лицами, этот платоновский закон добавляет: с тем,чтобы это не происходило в присутствии молодежи или непосвященных. Некий епископ писал, что на другом конце света есть остров, у древнихназывавшийся Диоскоридой [7], который отличается здоровым климатом,плодородием, изобилует всякого рода деревьями и плодами и населен племенем,исповедающим христианство, имеющим церкви и алтари, украшенные одним лишькрестом без всяких других изображений. Люди эти тщательно соблюдают посты ипраздники, усердно платят десятину священникам и столь целомудренны, что ниодин из них не может знать больше одной женщины за всю жизнь. Впрочем, онитак довольны своей судьбой, что, живя на острове посреди моря, не имеютпонятия о кораблях, и настолько простодушны, что ни слова не разумеют врелигиозном учении, которому так старательно следуют. Это могло быпоказаться невероятным тому, кто не знает, что некоторые язычники -ревностные идолопоклонники - о богах своих не ведают ничего, кроме их имен истатуй. Старинное начало "Меланиппы", трагедии Эврипида, гласило: О Юпитер! Ибо ничего не знаю я о тебе, Кроме одного твоего имени [8]. В наше время мне приходилось слышать жалобы на некоторые произведения,которые упрекают за то, что содержание их - слишком человеческое ифилософское без всякой примеси богословских рассуждений. Но на подобныежалобы можно не без основания возразить, что божественному учению гораздолучше занимать особое место, подобающее ему, как царствующему игосподствующему; что оно всюду должно быть главенствующим, а не игратьподсобной и второстепенной роли; что рассуждения человеческого ифилософского характера подкреплять примерами из грамматики, риторики, логикигораздо уместнее, чем из предмета столь священного, и что их также лучшебрать из области театра, игр и публичных зрелищ; что божественныеустановления рассматриваются с большим уважением и почитанием, взятые вотдельности и в соответствующих им выражениях, а не в связи с рассуждениямио человеческом; что гораздо чаще грешат богословы, употребляющие слишкомземные слова, чем гуманисты, пишущие недостаточно возвышенно (философия,говорит Иоанн Златоуст, изгонялась святой наукой, как бесполезная служанка,не достойная видеть даже мимоходом, с порога, хранилище священных сокровищнебесного учения); что человеческой речи свойственны формы более низменные ией не подобают возвышенное достоинство, величие и царственность слова божия.Я бы предоставил ей говорить verbis indisciplinatis {Словами грубыми ипростыми [9] (лат.)} о судьбе, предназначении, случайности, счастье инесчастье, о богах и употреблять другие, свойственные ей выражения. Я предлагаю домыслы человеческие, и в том числе мои собственные, простокак человеческие, взятые обособленно, а не как установленные и упорядоченныенебесным повелением и потому не подлежащие сомнению и непререкаемые: это -дело взгляда на вещи, а не дело веры; как то, что я обсуждаю, согласносвоему разумению, а не как то, во что я верю по слову божию. Они подобны темупражнениям, которые задают детям и которые никак не поучительны, анаоборот, сами нуждаются в поучении. Все это я обсуждаю с мирской точкизрения, а не церковной, хотя и в глубоко благочестивом духе. И не следует ли считать основательным, во многих отношениях полезным исправедливым предписание о том, чтобы по вопросам религии лишь счрезвычайной осторожностью писали все те, кто предназначен для этого посвоему положению? Мне же, быть может, лучше всего не говорить о подобныхвещах. Меня уверяли, что даже те, кто не принадлежит к нашей вере, запрещают усебя употреблять имя божие в повседневной речи. Они не желают, чтобы импользовались для призывов и восклицаний, для клятв или сравнений, и янахожу, что в этом они правы. При каких обстоятельствах ни призывали бы мыбога среди наших мирских дел и в общении друг с другом, - это должносовершаться серьезно и благоговейно. Кажется, у Ксенофонта есть одно место, где он говорит, что нам следуетреже молиться богу, поскольку не так легко привести свою душу в состояниесосредоточенности, чистоты и благоговения, в котором ей следует находитьсяво время молитвы. Иначе моления наши не только тщетны и бесполезны, но дажегреховны [10]. Прости нам, говорим мы, как мы прощаем своим обидчикам. Чтоэто значит, если не то, что мы отдаем ему свою душу, очищенную от вражды ижажды мщения? И тем не менее мы обычно взываем к помощи божией даже вгреховных своих стремлениях и молим его совершить несправедливость: Quae, nisi seductis, nequeas committere divis. {Ты просишь у богов такое, о чем можешь сказать им только тайком [11](лат.)} Скупец молится о сохранении своих суетных и излишних сокровищ,честолюбец - о победах, о возможности свободно отдаваться своей страсти; ворпросит помочь ему преодолеть опасности и затруднения, противостоящие егозловредным замыслам, или же благодарит за легкость, с какой ему удалосьограбить прохожего. У порога дома, в который грабители пытаются проникнутьпо приставной лестнице или взломав замок, возносят они молитвы, питаянамерения и надежды, полные жестокости, жадности и сластолюбия: Hoc ipsum quo tu Iovis aurem impellere tentas, Dic agedum Staio: Proh Iuppiter, о bone, clamet, Iuppiter! at seas non clamet luppiter ipse. {Скажи-ка Стаюто, чем ты стремишься поразить слух Юпитера, - он,конечно, воскликнет: "О Юпитер, о всеблагой Юпитер!" Да и Юпитер сам неудержится от такого же восклицания [12] (лат.)} Королева Маргарита Наваррская рассказывает о некоем молодом принце (и,хотя она не называет его, легко догадаться, кто это), что, направляясь налюбовное свидание с женой одного парижского адвоката, он должен былпроходить мимо церкви, и всякий раз, дойдя до этого святого места, онпроизносил молитву [13]. Предоставляю вам самим судить, для чего ему,преисполненному столь благих помыслов, нужна была помощь божия. Впрочем,королева Наваррская упоминает об этом в доказательство его исключительногоблагочестия. Но не один этот пример свидетельствует о том, что женщинысовершенно не способны рассуждать на богословские темы. Истинная молитва, истинное примирение с богом не могут быть доступныдуше нечистой, да еще в тот миг, когда она находится во власти сатаны. Тот,кто призывает помощь божию в порочном деле, поступает так, как поступил бывор, залезший в чужой кошелек и в то же время взывающий к правосудию, иликак те, кто упоминает имя божие, лжесвидетельствуя: tacito mala vote susurro Concipimus. {...мы потихоньку бормочем преступные молитвы [14] (лат.)} Мало найдется людей, которые решились бы открыто высказать то, о чемтайно просят бога: Haud cuivis promptum eat murmurque humilesque susurros Tollere de templis, et aperto vivere voto. {Не всякий откажется от бормотания и постыдного шопота в храме иоткрыто вознесет свои молитвы богам [15] (лат.)} Вот почему пифагорейцы требовали, чтобы люди молились публично и вслух,дабы у бога не просили они о вещах недостойных и неправедных, в таком,например, роде: clare cum dixit: Apollo! Labra movet, metuens audiri: Pulchra Laverna, Da mihi fallere, da iustum sanctumque videri. Noctem peccatis et fraudibus obice nubem. {...сначала воззвав зычным голосом к Аполлону, он затем едва шевелитгубами, боясь, что его услышат: "О дивная Лаверна, помоги мне обмануть,помоги мне казаться честным и правдивым! Прикрой мои прегрешения ночнойтьмою и плутни - облаком" [16] (лат.)} Боги выполнили неправедные молитвы Эдипа для того, чтобы жестокопокарать его за них. Он молил о том, чтобы дети его силою оружия решилимежду собою спор о наследовании его престола, и имел несчастье бытьпойманным на слове. Не о том следует просить, чтобы все шло по нашемужеланию, а о том, чтобы все шло согласно требованиям разума. И в самом деле, кажется, что мы пользуемся нашими молитвами, словнокаким-то условным языком, подобно тем, кто святые и божественные словаприменяет для волшебства и магических целей, и что мы полагаем, будтодействие молитвы зависит от расположения и последовательности слов, от ихзвучания или от движений, которые мы делаем во время молитвы. Ибо с душой,полной вожделений, не затронутой раскаяньем или подлинным желанием вновьпримириться с богом, мы обращаем к нему эти слова, которые подсказывает нампамять, и надеемся таким образом искупить свои прегрешения. Нет ничего болеекроткого, ласкового и милосердного к нам, чем божественный закон: онпризывает нас к себе, как бы мерзостны и грешны мы ни были; он открывает намобъятия и принимает в лоно свое, как бы мы ни были гнусны, грязны иотвратительны и сейчас и в будущем. Но зато и мы должны взирать на негочистыми очами. Мы должны принимать это прощение с величайшей благодарностью,и хотя бы в то мгновение, когда обращаемся к богу, ощущать всей душой своейотвращение к своим грехам и ненависть к страстям, которые заставили наспреступить божий закон. Ни боги, ни благомыслящие люди, говорит Платон, непринимают даров от злых [17]. Immunis aram si tetigit manus, Non sumptuosa blandior hostia, Mollivit aversos Penates Farre pio et saliente mica. {Если коснуться алтаря чистой рукой, то можно смягчить суровостьпенатов не только богатыми приношениями, но и горсткой полбы, благочестивопредложенной вместе с солью [18] (лат.)} Глава LVII







Дата добавления: 2015-10-12; просмотров: 242. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.019 сек.) русская версия | украинская версия