Нам по плечу понять ошибку другого человека, показать ему тщету егозамыслов и затей, но как избавить его от упорной привязанности ко времени,за которой прячется фанатизм столь же застарелый, как и его инстинкты, стольже древний, как и его предрассудки? Мы носим в себе, словно некое невызывающее сомнения сокровище, ворох не красящих нас верований и непреложныхистин. И даже тот, кому удается их отбросить и преодолеть, все-таки остается-- в пустыне своего трезвомыслия -- фанатиком, фанатиком самого себя,фанатиком своего собственного существования. Иссушив все свои наваждения, оноставляет нетронутой почву, на которой они произрастают. Утратив все точкиопоры, он сохраняет опору, на которой они стоят. У жизни есть догмы болеенерушимые, чем догмы теологические, поскольку каждое существование укорененов непреложностях, перед которыми измышления безумия или веры -- простоничто. Даже влюбленный в свои сомнения скептик оказывается фанатиком,фанатиком скептицизма. Человек есть существо по преимуществу догматическое,причем догмы его тем глубже, чем меньше он их формулирует, чем меньше знаето них, чем меньше пытается следовать им. Мы все верим в гораздо большее количество вещей, чем можемпредположить: мы даем в нашей душе приют нетерпимости, планируем кровавыепревентивные меры и, прибегая для защиты наших идей к самым крайним мерам,перемещаемся по земле, подобно неким бродячим неприступным крепостям. Каждыйиз нас норовит превратить самого себя в наивысшую догму; ни одна теология незащищает так своего бога, как мы защищаем наше "я". А то, что мы осаждаемэто "я" вопросами, ставим его под сомнение, так это лишь из ложнойэлегантности, которой мы приправляем наше высокомерие: дело-то выигранозаранее. Как избежать абсолютизации самого себя? Для этого нужно было быпредставить себе существо, лишенное инстинктов, не носящее никакого имени ине знакомое с собственным образом. Однако во всем, что есть в мире, намвидятся наши черты; и даже ночь недостаточно черна, чтобы помешать намискать в ней наше отражение. Мы неотступно стоим у себя перед глазами, инаше несуществование до рождения и после смерти представляется нам не болеечем идеей, да и то посещающей нашу голову лишь в краткие мгновения: Мыощущаем лихорадку нашего пребывания на земле 57 как вечность, которая хотя и претерпевает изменения в худшую сторону,но все же остается неиссякаемой в своем принципе. Еще не родился тот человек, который бы себя не любил. Все живое себяобожает; а то откуда же иначе взялся бы страх, свирепствующий на поверхностии в глубинах жизни? Каждый является для себя единственной устойчивой точкойво всей вселенной. А если кто-то и умирает за идею, то только потому, чтоона является его идеей, а его идея является его жизнью. Никакая критика никакого разума не пробудит человека от его"догматического сна". Она сможет поколебать изобилующие в философииопрометчивые истины и заменить жесткие утверждения более гибкими суждениями,но разве можно питать какую-то надежду на то, что критике с помощьюрациональных доводов удастся встряхнуть существо, усыпленное собственнымидогмами, и при этом не погубить его?
