"Я грезил об отдаленных веснах, о солнце, освещающем только пену волн ибеспамятство моего рождения, о солнце, враждующем с землей и с маниакальнымстремлением находить повсюду лишь желание быть в другом месте. Наша земнаясудьба, которая навязала нам этот недуг и приковала нас к этой угрюмойматерии, этой окаменевшей слезе, о которую разбиваются наши рожденныевременем рыдания, слезе, в незапамятную эпоху упавшей из первого содроганиягоспода. Я возненавидел все полудни и полночи планеты, я истомился по миру безклимата, без составляющих сутки часов и наполняющего часы страха, явозненавидел вздохи смертных под бременем веков. Где оно, мгновение безконца и без желания, где она, та первозданная пустота, нечувствительная кпредощущениям падения и жизни? Я искал географию Ничего, искал неведомыеморя и другое солнце, не запятнанное позором живительных лучей, искалукачивания недоверчивого океана, куда погрузились бы аксиомы и острова,океана, состоящего из огромного количества наркотической жидкости, сладкой иусталой от знания. Эта земля -- грех Творца! Но я больше не хочу искупать вину другихлюдей. Я желаю исцелиться от собственного рождения в агонии за пределамиматериков, в текучей пустыне, в безличном крушении". Неопределенный ужас О нашей хрупкости нам напоминает вовсе не вторжение какого-тоопределенного недуга: более смутные, но и более тревожные предуведомленияозначают для нас угрозу изгнания из лона времени. Приближение отвращения,чувства, отделяющего нас от мира физиологически, открывает нам, наскольколегко разрушить крепость наших инстинктов или устойчивость нашихпривязанностей. Когда мы здоровы, наша плоть эхом вторит вселенскойпульсации, а кровь воспроизводит ее ритм; когда же мы испытываем отвращение,до поры до времени подстерегающее нас, словно виртуальный ад, чтобы затемовладеть нами внезапно, мы оказываемся столь же изолированными во вселенной,как какой-нибудь монстр, порожденный тератологией одиночества. Критической точкой жизненной силы является не болезнь, посколькуболезнь -- это борьба, а неопределенный ужас, который отвергает все иотнимает у желаний способность порождать новые ошибки. Чувства теряют своюсвежесть, вены пересыхают, а органы перестают воспринимать что-либо иное,кроме интервалов, отделяющих их от их собственных функций. Все становитсяпресным: и пища, и грезы. Исчезает аромат в материи и загадочность всновидениях. И гастрономия, и метафизика становятся в равной степенижертвами утраты нами жизненного аппетита. Нам только и остается, что часамидожидаться других часов, ждать мгновений, которые не убегали бы от времени,ждать верных мгновений, чтобы они вернули нас в обыденную пошлостьздоровья... и позволили нам забыть о его подводных рифах. 56 (Жадность до пространства и неосознанная жажда будущего -- вот чтотакое здоровье, обнаруживающее в этих своих проявлениях всю поверхностность уровня жизни как таковой и то, насколько органическое равновесие несовместимо с внутренней глубиной. Порывы духа обусловливаются сбоями в работе нашего организма: духвоспаряет, по мере того как в наших органах расширяется пустота. Здоровье внас -- это как раз то, в чем мы, собственно, не являемся самими собой.Индивидуализирует нас наше отвращение к тем или иным вещам, наши конкретныепечали, дающие нам имя, наши утраты, делающие нас обладателями нашего "я".Мы являемся самими собой лишь в совокупности наших поражений.)
