Существует ли наслаждение более подозрительное, чем то, котороеполучаешь, присутствуя при крушении мифа? Как много нужно сердец, чтобы онродился, как много нетерпимости, чтобы внушить к нему уважение, как многострахов приходится пережить тем, кто с ним не согласен, и сколькоулетучивается надежд, когда видишь... как он умирает! Рассудительностьпроцветает лишь в те эпохи, когда увядают верования, когда слабеют ихдогматы и заветы, а их предписания становятся более гибкими. Любоезавершение эпохи является раем для духа, обретающего площадку для игр икапризов лишь в распадающемся организме. Тот, кто имел несчастье бытьсопричастным к плодотворному периоду творения, вынужден терпеть навязываемыеим ограничения и его косность. Раб одностороннего видения, он
остается пленником слишком близкого горизонта. Самые плодотворныемоменты истории были одновременно и самыми душными. Они возникали, подобнонеким фатальностям, благословенные для наивного сознания и смертельные длялюбителей интеллектуальных пространств. Свобода бывает продуктивной только уразочарованных и бесплодных эпигонов, у эрудитов поздних эпох стильраспадается и подталкивает разве что к ироничному самолюбованию. Примыкать к церкви, неуверенной в собственном боге -- после того, какона возвела его некогда на трон огнем и мечом, -- вот где следовало быискать идеал для всякого свободного духа. Когда тот или иной миф становитсявялым и прозрачным, а поддерживающий его общественный институт --снисходительным и понятливым, проблемы приобретают приятную гибкость. Когдавера угасает, когда ее могущество ослабевает в душах, возникает нежныйвакуум, делающий их восприимчивыми, но не дающий им при этом обманыватьсяпри встрече с суевериями, которые затемняют будущее. Убаюкивают дух толькоисторические агонии, предшествующие наполненным безумием рассветам...
