Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Глава 21. СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ





21.1. СУИЦИДАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ В ИСТОРИЧЕСКОЙ РЕТРОСПЕКТИВЕ

Понимая, что нет в оправданиях смысла, Что бесчестье кромешно, и выхода нет, Наши предки писали предсмертные письма, А потом, помолившись — «Во веки и присно...» — Запирались на ключ — и к виску пистолет.

Александр Галич

На протяжении человеческой истории проблему са­моубийства рассматривали вначале с технологических, позже — философских и нравственных позиций, затем, с середины XIX столетия, к выяснению привлекались знания из области психиатрии, психологии, юриспру­денции и социологии. Это позволяет сегодня рассмат­ривать феномен самоубийства с мультидисциплинарных позиций.

Исторический обзор суицидального поведения необ­ходим, чтобы понять значение и смысл суицидального поведения для человека и общества. На протяжении истории они существенно изменялись, так же как и моральная оценка самоубийства (грех, преступление, норма, героизм) в зависимости от исторического эта­па развития общества и преобладавших в нем соци­альных, идеологических и этнокультурных особеннос­тей. С глубокой древности причины и технология суи­цида, отношение к нему тесным образом были связаны с тем, как то или иное общество, группа или культура воспринимали понятие смерти. Это определяло разли­чающиеся отношения государства, священнослужите­лей, законоучителей, философов и простых людей к самоубийству.

В традиционных, так называемых примитивных, культурах на смерть смотрели двойственно. Для челове­ка той давней эпохи она могла быть плохой или хоро­шей. Плохая смерть обычно связывалась с самоубий­ством. Анимистические представления превращали суицидентов после смерти в маленьких злых духов, способных влиять на живущих порчей и другими вре­доносными воздействиями. Эти взгляды дошли до нас в народных верованиях и преданиях ряда племен Аф­рики, Азии и Южной Америки, находящихся на родоплеменном этапе развития. Шаманизм, в том числе и современный, также неодобрительно относится к суицидам. Например, буряты верят, что души покон­чивших с собой превращаются в мучителей своих род­ственников. Местом их обитания становится водяная пучина, в которую они стараются заманить купаль­щиков. При том, что погребальный обряд бурят рас­писан до мельчайших деталей, суицидентам в нем даже не нашлось места. Существуют указания лишь на очень редкие, практически единичные, случаи ритуальных са­моубийств, например добровольная смерть бездетных стариков во время засухи. В.Б.Миневич описал совер­шенно уникальное самоубийство стариков-бурят в древности: если у семидесятилетних людей не было вну­ков, считалось, что «они заедают чужую жизнь» — их заставляли проглатывать бесконечную ленту жира, и они задыхались.

По-видимому, первым дошедшим до нас пись­менным источником, сохранившим упоминания о су­ициде, является древнеегипетский «Спор человека со своей душой». Он относится к эпохе Древнего Царства (XXI век до н.э.) и был написан неизвестным автором во времена ломки общественных порядков и нравов в Древнем Египте. Весь «Спор» проникнут переживания­ми покинутости и заброшенности, герой его чувствует себя одиноким в окружающем обществе, в котором ему все чуждо и враждебно. Третья жалоба этого «Спора» на­столько проникновенна, что заслуживает цитирования:

«Мне смерть представляется ныне исцеленьем больного, исходом из плена страданья.

Мне смерть представляется ныне благовонной миррой, сиденьем в тени паруса, полного ветром.

Мне смерть представляется ныне лотоса благоуханьем, безмятежностью на берегу опьянения.

Мне смерть представляется ныне небес проясненьем, постижением истины скрытой.

Мне смерть представляется ныне домом родным после

долгих лет заточенья».

{Пер. В.В.Потаповой)

В этих строчках нет и намека на религиозный страх перед добровольным завершением жизни. Вполне воз­можно, что, по крайней мере, на определенных эта­пах древнеегипетской цивилизации отношение к само­убийству было вполне толерантным.

Греко-римская культура относилась к самоубийству неоднозначно. Самоуничтожение было связано с пони­манием греками и римлянами свободы, являвшейся од­ной из основных идей их философской мысли. Для них свобода состояла, прежде всего, в свободе от внешнего контроля, в самостоятельном контроле собственной жизни. Ее высшей формой становится свобода в приня­тии решения — продолжать жизнь или умереть. Свобода для них была проявлением творчества, поэтому само­убийство, в известной мере, являлось креативным актом. По критерию допустимости самоубийства древнегре­ческих философов можно разделить на три лагеря. Пи­фагор и Аристотель противостоят эпикурейцам, кини­кам и стоикам, Платон и Сократ занимают промежу­точную позицию.

Пифагорейцы считали Вселенную полной гармонии, которую они поверяли музыкой и числом. В их понима­нии суицид был мятежом против установленной богами почти математической дисциплины окружающего мира, внесением в него диссонанса и нарушением симметрии.

Смерть приходит в положенный час и ее следует при­ветствовать, считал Аристотель, самоубийство — прояв­ление трусости и малодушия, даже если оно спасало от бедности, безответной любви, телесного или душевного недута. Он утверждал в «Никомаховой этике», что уби­вая себя, человек преступает закон и поэтому как афин­ский гражданин виновен перед собой и перед государ­ством, оскверненным пролитой кровью. Не случайно в Афинах существовал обычай отрубать и хоронить отдель­но руку самоубийцы.

Отношение Сократа и Платона к самоубийству ос­новывается на следующих положениях. Сократу потус­торонний мир — Гадес — не казался местом, столь от­вращающим взор, как, например, герою гомеровского эпоса. Платон был уверен, что отношения тела и души сложны и проблематичны, злые поступки тела осквер­няют душу, делая ее несчастной, и не дают возможно­сти полностью отделиться и вернуться в мир идей. Это идеальное существование после смерти, не являясь пря­мым призывом к суициду, тем не менее создавало вполне определенную атмосферу, заставлявшую чело­века поверить, что уход от земной жизни является единственным путем к совершенному бытию. Некото­рая фасилитация суицида содержится во взглядах Со­крата на философию как «приготовление к смерти». В диалоге «Федон» не только рождается идея о бессмер­тии души, но и неоднократно говорится о предпочти­тельности смерти перед жизнью. От этих умозаключе­ний, казалось бы, один шаг к вопросу: «Так почему же в таком случае не самоубийство?» Но, спохватываясь, Сократ накладывает на него вето, оно не допустимо, ибо жизнь человека зависит от богов: «Не по своей воле пришел ты в этот мир и не вправе устраниться от соб­ственного жребия». Но при этом он оставляет лазейку: добровольная смерть может быть позволительной, если необходимость смерти указана всевидящими богами, и главное — устанавливает ассоциативную связь между бессмертием души и добровольной смертью. Платон также полагал, что разум дается человеку для того, что бы иметь мужество переносить жизнь, полную горес­тей и страданий[40].

Для представителей третьего направления сущность жизни и смерти не была серьезной проблемой. Эпикур и его ученики, полагая целью жизни удовольствие, считали суицид возможным и даже желательным («Смерть для нас ничто, потому что когда мы есть, смерти нет, когда смерть есть, нас нет»). Стоики же скорее были озабочены страхом потери контроля, в том числе над собственной жизнью. Чтобы избавиться от него, они утверждали: если обстоятельства делают жизнь невыносимой или наступает пресыщение, следует доб­ровольно расстаться с ней.

В императорском Риме под влиянием философии сто­ицизма возникла приподнятая патетика смерти. В «Ан­налах» Тацита можно прочесть: «Я приготовился к смерти своей, решил умереть славной смертью». Для Цицерона суицид не являлся большим злом. Цель жиз­ни состоит в том, чтобы жить и любить себя в соот­ветствии с природой: самоубийство для мудреца, же­лающего быть верным ей до конца, могло быть вполне полезным. Стоики не верили в любящее, заботящееся божество и были далеки от того, чтобы признавать цен­ностью преходящий человеческий успех. Они ценили неограниченное проявление свободы, которое предус­матривало и право выбора одного из многих вариан­тов ухода из жизни. Смерть описывалась стоиками как акт освобождения, в котором, например, Плиний ус­матривал превосходство человека над богами.

Тема самоубийства была одной из основных в пись­мах Луция Аннея Сенеки — последнем, итоговом про­изведении мыслителя-стоика — с которыми он в каче­стве наставника обращался к Луцилию, одному из сво их учеников, страстно желавшему стать настоящим философом. Смерть, по мнению Сенеки, должна быть хорошей, то есть лишенной страсти и эмоций. Для него основным критерием являлась этическая ценность жиз­ни: «Жизнь не есть безусловное благо: она ценна по­стольку, поскольку в ней есть нравственная основа. Когда она исчезает, то человек оказывается под гнетом принуждения, лишается свободы. Нельзя уходить из жизни под влиянием страсти, но разум и нравствен­ное чувство должны подсказать, когда самоубийство являет собой наилучший выход». Цицерон, Сенека и зна­менитый автор «Сатирикона» Петроний свои философ­ские взгляды претворили в жизнь. Видимо, во времена Тиберия, Калигулы и Нерона — «дома Клавдиев, не­навистного богам и людям» — подобное отношение к саморазрушению не было лишено оснований.

Древние иудеи относились к самоубийству отрица­тельно. Для них свобода была не меньшей экзистенци­альной ценностью, чем для греков, но решали они эту проблему принципиально иначе. Бог дал каждому сво­боду принимать решение, следовать ли за ним. Если человек верит, что Бог господствует над землей и при­нимает эти отношения, то он становится свободным от желания самодеструкции. Иудаизм относился к жизни творчески, как к непреходящей ценности — человек в этом смысле был не соперником Богу, а скорее рав­ноправным партнером в продолжающейся работе Тво­рения. В этом контексте самоубийство выглядит как помеха, разрушение возможности творческого созида­ния жизни. Оно категорически запрещено Торой. Это определяется уже первыми строками книги Бытия, ут­верждающими, что жизнь хороша, ее следует ценить, никогда не отчаиваться, ибо за всем, что бы ни про­исходило, стоит Бог. Маленький кочевой народ, каким были древние иудеи, неоднократно в своей истории подвергавшийся нападениям неприятелей, не мог по­зволить себе роскошь лишиться хотя бы одного муж­чины, поскольку в чрезвычайных обстоятельствах это грозило исчезновением рода. В Торе описаны лишь еди ничные случаи самоубийства, например, Самсона, принуждавшегося к идолопоклонству филистимлянами; царя Саула и его оруженосца при угрозе пленения вра­гом; Ахитофеля, предавшего своего повелителя. В пове­ствованиях о них отсутствует видимое моральное осуж­дение (или хвала). Даже в проникнутых экзистенциаль­ным пессимизмом книгах Иова и Екклезиаста видна глубокая привязанность к жизни. Иов, например, по всем современным критериям является человеком с очень серьезным суицидальным риском. Он страдает одновременно от множества потерь: детей, обществен­ного положения, материального благополучия, отвер­жения чувств. Его жена советует ему покончить с со­бой. Он переживает одиночество, гнев, тревогу, уни­жение, страдание от физической боли и депрессию. Жизнь отвергла его, и он ощущает привлекательность смерти, утратив надежду на изменения в будущем. И, наконец, он живет жизнью, не имеющей смысла. Что же остановило его? Экзистенциальное объяснение это­му уже приводилось во введении. Но есть и психологи­ческое, основанное на традициях Торы: Иова не до конца оставило желание продолжать поиски понима­ния смысла жизни, что возвратило ему надежду[41].

В Талмуде попытка самоубийства рассматривается как преступление, подлежавшее суду и наказанию. Однако, допускается, что преступник-жертва мог действовать в состоянии умоисступления, и потому больше нужда­ется в жалости и сострадании, чем в преследовании по закону. Кроме того, из этого правила могут быть ис­ключения, например, при принуждении к идолопок­лонству, инцесту или убийству. К той же исторической

эпохе относятся случаи массовых самоубийств среди иудеев (73 г. н.э.) перед лицом угрозы обращения в другую веру: защитники крепостей Масада и Йотапата предпочли смерть сдаче римлянам.

Для японской культуры также характерна солидар­ность в отношении самоубийства, однако совершенно противоположного рода. Как ни в какой другой куль­туре оно носит ритуальный характер и окружено оре­олом святости. Это определяется религиозными тради­циями синтоизма и национальными обычаями, регла­ментировавшими ситуации, в которых суициду не было альтернативы. С давних времен японское общество от­личалось жесткой иерархией, которую венчал импера­тор, воплощение и прямой наследник Богини Солнца. Каждое царствование было эпохой, смерть императора или феодала означала, что жизнь многих подданных тоже закончилась. Подданные питали к правителям глу­бокое уважение и рассчитывали поддерживать с ними вечные отношения. Воинское сословие самураев имело особый кодекс — бусидо, в котором декларировалось презрение к собственной жизни, к страданиям и боли. Самоубийство по определенному ритуалу было для них безальтернативным, если следовало искупить вину или выразить протест против несправедливости для сохра­нения чести. Оно совершалось двумя особыми метода­ми: харакири (вспарыванием живота) или откусывани­ем собственного языка[42].

Функционирование семьи в этом этносе также от­личалось особенностями. Оно было проникнуто общ­ностью и симбиозом (например, жизнь матери имела смысл, если она была целиком посвящена детям) и крайней независимостью ее членов в отношении окру­жающей среды (нежеланием принимать помощь извне). В общественных отношениях и полная независимость, и, наоборот, подчинение означали незрелость челове­ка. Кроме того, личное и социальное Я японца отли­чалось почти полным слиянием. Будучи членом группы, он должен был отвечать за все, что происходило, что­бы предотвратить возможную нестабильность. Предрас­полагали к суициду и другие черты японского этноса, например сдержанность и молчаливость с минимальным выражением чувств, склонность к интровертированной агрессии, значимость чувства стыда при несоответствии принятому в обществе идеалу. Интенсивное пережива­ние стыда скрывалось, в противном случае не остава­лось ничего кроме как умереть, совершить суицид так, чтобы никто не нашел тела. Наверное, поэтому в Япо­нии издавна существовали особые места, например лес у подножия горы Фудзияма, куда стремились желавшие покончить с собой.

Следует упомянуть некоторые связанные с японски­ми этнокультурными особенностями виды самоубийств:

• ояко-синдзю — парный суицид молодых людей, не имеющих возможности обрести счастье в этой жиз­ни, или матери и детей. Последний обычно совершает­ся молодой матерью в возрасте 20—30 лет после убий­ства своих детей. Решившая покончить с собой, она не может оставить ребенка жить одного, поскольку уве­рена, что никто в мире не будет заботиться о нем, а, следовательно, ему лучше умереть вместе с ней. Обще­
ство относится к такому поступку с сочувствием;

дзюнси — самоубийство подданного после смер­ти императора, феодала или босса, чтобы сопутство­вать ему после смерти, — так выражалась крайняя ло­яльность, преданность и готовность служить вечно;

• инсеки-джисатцу — суицид, совершаемый, если некто, с кем человек так или иначе связан, подозре­вается в правонарушении. Испытывая стыд и желание защитить, этим поступком суицидент принимает на себя ответственность за сделанное другим;

• возрастные самоубийства напоминают ояко-син­дзю. Их совершают пожилые семейные пары в случаях тяжелых, неизлечимых заболеваний одного или обоих
супругов. Здоровый принимает решение убить более
немощного, а затем покончить с собой.

Нередко в ходе японской истории этнические тра­диции способствовали широкому распространению ге­роических суицидов, отражавших пламенный патрио­тизм, неукротимое мужество и самопожертвование представителей высших сословий общества.

В исламе самоубийство — тяжелейший из грехов и ре­шительно запрещается Кораном. Тем не менее, его идео­логические установки далеко не всегда определяли реаль­ное поведение правоверных мусульман, по крайней мере, некоторых, которые вполне поощряли героические само­убийства во имя отечества и Аллаха. Однако и сегодня мусульманские страны характеризуются самым низким числом самоубийств на душу населения в мире.

Долгая история Древней Индии оставила различные сви­детельства, касающиеся самоубийства. Конечной целью почти всех ее философских систем было «освобождение» от цепи рождений (кармы) и слияние с миром Брахмы — последней основы мироздания. Метод «освобождения» на слияние не влиял, и оно нередко достигалось путем суи­цида. Некоторые йоги-долгожители, достигнув определен­ного возраста, завершали жизнь самоубийством. Многие герои «Махабхараты» следовали этому примеру. Джайнам, представителям одной из радикальных индуистских сект, было разрешено кончать с собой, если после 12 аскети­ческих подвигов они не достигали «освобождения». Они считали, что следует медленно, постепенно умерщвлять свою плоть, тем самым счищаясь от грехов, и только та­кая смерть является правильной. Примером может служить известный властитель Чандрагупта Маурья, покончивший с собой путем отказа от пищи. В Индии наибольшее рас­пространение получили религиозные самоубийства в виде самоутопления и самосожжения, а последователи Вишну толпами бросались под колеса громадных колесниц, при­нося себя в жертву. Сати — ритуальное самосожжение ин­дийских вдов после смерти мужа для удовлетворения чувственных потребностей покойника в загробном мире — было одним из наиболее распространенных и из­вестных видов ритуального самоубийства. Оно, несомнен­но, являлось продолжением древней традиции человечес­ких жертвоприношений. Исполнение этого обряда преж­де всего предписывалось женам правителей и знатных людей и имело исключения для простолюдинок. Смерть в водах, описанная еще в «Рамаяне», навсегда освобождала человека от грехов. Хотя, с другой стороны, известно немало древнеиндийских текстов и сводов законов, ко­торые осуждали аутоагрессию («Модшадхарма», «Артха-шастра») и предписывали меры борьбы с ней, если она носила бытовой характер.

Буддизм, как известно, существует в виде двух ва­риантов, махаяны (или ламаизма), распространенной на Тибете, среди бурятов и монголов, и хинаяны («ма­лой колесницы»), преобладающей в Китае, Японии и других южноазиатских странах. Его суть состоит в вере в бесконечность перерождений (сансару). Прекратить ее можно только в состоянии Будды, мирянину же это абсолютно недоступно. Самоубийство не может прервать сансару, а только привести к дальнейшему перерожде­нию, но уже ни в коем случае не человеком, а, напри­мер, животным или голодным демоном. Эта перспек­
тива, естественно, не является привлекательной, по­этому истинный буддист категорически отвергает самоубийство. Сторонники хинаяны в отдельных слу­чаях допускали ритуальные самоубийства священнослу­жителей, особенно монахов. В Японии такое самоубий­ство именуется «нюдзе». Ведя аскетический образ жиз­ни, монахи в конечном счете отказывались от еды и питья, веря, что тем самым могут спасти людей и мир от многочисленных грехов.

Как свидетельствует история, в христианстве четкое отношение к суицидам сформировались не сразу. В Евангелии о них говорится лишь косвенно, при упо­минании о смерти Иуды Искариота. Первым из Отцов Церкви самоубийство осудил в IV веке Блаженный Августин, таким образом отреагировав на эпидемичес­кий рост количества самоубийств в то время. Он счи­тал самоубийство поступком, который заранее исклю­чает возможность покаяния и является формой убий­ства, нарушающей шестую заповедь — «Не убий». Его следует считать злом при всех обстоятельствах, кроме исключительных случаев. Например, когда разведчик не желает попасть в плен.

Столетия спустя, в XIII веке, католический теолог Фома Аквинский был еще более категоричен и осуж­дал самоубийство на основании трех постулатов:

а) самоубийство является нарушением закона при­роды, в соответствии с которым «все естественное дол­жно поддерживать свое бытие» и который предписы­вает любить себя;

б) оно представляет собой нарушение закона мора­ли, поскольку наносит ущерб обществу, частью кото­рого является самоубийца;

в) самоубийство есть нарушение Закона Божьего, который подчиняет человека Божественному провидению и оставляет право забирать жизнь только самому Богу.

Великий Данте Алигьери в полном соответствии с традициями этой доктрины в «Божественной комедии» поместил самоубийц среди мучающихся в аду грешни­ков. Их души превращались в деревья, а безжизненные тела вечно висели на них, возбуждая у остальных оби­тателей ужас и отвращение:

 

Когда душа, ожесточась, порвет

Самоуправно оболочку тела,

Минос ее в седьмую бездну шлет.

Ей не дается точного предела;

Упав в лесу, как малое зерно,

Она растет, где ей судьба велела

Зерно в побег и в ствол превращено;

И гарпии, кормясь его листами,

Боль создают и боли той окно.

Пойдем и мы за нашими телами,
Но их мы не наденем в Судный день:
Не наше то, что сбросили мы сами.

Мы их притащим в сумрачную сень,

И плоть повиснет на кусте колючем,

Где спит ее безжалостная тень.


{Пер. М.Лозинского, 13, 94-106)

 

Эти жесткие установки христианства, закрепленные на Западе постановлением Тридентского собора (1568 г.), официально признавшего на основании заповеди «не убий» суицид убийством, почти на полтора тысячеле­тия сформировали соответствующие законодательные меры в большинстве государств Европы и определили доминирующее отношение общества к самоубийцам. Сегодня большинство христианских конфессий, хотя и не отходят от твердого этического кодекса по отноше­нию к суицидам, но на практике стремятся проявлять толерантность и учитывать глубинные психологические причины и социальные факторы самоубийств. Протес­тантский теолог Дитрих Бонгеффер, расстрелянный нацистами в тюрьме, осуждал суицид как грех, совер­шая который человек отрицает Бога. И все же он не распространял это на военнопленных, жертв Холоко-ста или концентрационных лагерей.

Эпоха Возрождения стала возрождением и для взгля­дов античных философов на самоубийство, прежде все­го, в смысле более толерантного и взвешенного по сравнению со средневековым отношения к нему. В раз­мышлениях одного из мудрейших людей этого време­ни—в «Опытах» французского мыслителя Мишеля Монтеня — эта проблема становится не только экскур­сом в античность, но и оправданием допустимости са­моубийства в психологическом смысле («По-моему, не­выносимые боли и опасения худшей смерти являются вполне оправданными побуждениями к самоубийству»)

и в правовой плоскости («Подобно тому, как я не на­рушаю законов, установленных против воров, когда уношу то, что принадлежит мне, или сам беру у себя кошелек, и не являюсь поджигателем, когда жгу свой лес, точно также я не подлежу законам против убийц, когда лишаю себя жизни»). Позднее христианская апо­логия самоубийства появляется в трактате английского поэта и философа Джона Донна «Биотанатос».

Новое время продолжило традицию развития толеран­тности к суициду, что нашло классическое выражение в знаменитом эссе английского философа Дэвида Юма «О самоубийстве». Разумный скептицизм в жизни и фи­лософии Юма досконально исследовал мир нашего опытного знания как необходимую основу для любых возможных умозрительных обобщений и, разумеется, не мог пройти мимо суицида как существенной части человеческого опыта. Юм полагал, что вопрос о само­убийстве нисколько не противоречит Божьему промыс­лу, который проявляется не в отдельных событиях, а в общей гармонии. Все события производятся силами, дарованными Богом, а потому и всякое событие явля­ется важным для беспредельной вечности. Доброволь­но прекращающий свою жизнь человек вовсе не посту­пает против Божьей воли и его промысла и не нарушает мировой гармонии. После нашей смерти, элементы, из которых мы состоим, продолжают служить мировому прогрессу.

Закономерен и интерес немецкой классической фило­софии к проблеме самоубийства. Критический гений Иммануила Канта здесь дал сбой и, по сути, продол­жил традицию Фомы Аквинского, заявив: «Самоубий­ство является оскорблением человечества». Очевидно, самоубийство досадным образом задевало логическую и эстетическую целесообразность в природе и человеке. Кант оправдывал абсолютный моральный запрет на са­моубийство на основании присущего этому акту внут­реннего противоречия: мы не можем предпринимать попытки улучшить свою участь путем полного самораз­рушения; самоубийство — это эгоистический акт, по этому оно парадоксально и, по логике, является актом поражения. Функцией чувства любви к самому себе яв­ляется продолжение жизни, и она входит в проти­воречие с собой, если приведет к самоуничтожению. В
этих размышлениях нельзя не усмотреть того, что в современной суицидологии именуется амбивалентнос­тью _ наличием в акте самоубийства двух несовмести­мых целей: желания умереть и желания улучшить свою жизнь. Можно сказать, что для философов, которые стремились к созданию всеохватывающих, цельных и
логически ясных систем, основанных на синтезирую­щих принципах разума, в лучшем случае был характе­рен взгляд свысока на такие порождения опыта, как самоубийство, которое не желало укладываться в кристально четкие границы мыслительных обобщений.

 

Иное дело — Артур Шопенгауэр, которого по степени личного отношения к проблеме вполне можно было бы отнести к «оставшимся в живых». Есть все основания предполагать, что тяжелая инвалидность отца, приведшая его в конце концов к смерти, стала след­ствием его попытки добровольного ухода из жизни и, разумеется, семейным «скелетом в шкафу». Последующие драматические перипетии собственной личной истории сделали одиночество для философа естественным состоянием и породили особое отношение к жизни, в которой невозможно счастье и торжествует зло и бес­смыслица («История каждой жизни — это история стра­даний, ибо жизненный путь каждого обыкновенно представляет собой сплошной ряд крупных и мелких невзгод»). Если человек отрицает свою «волю к жизни», то возникает экзистенциальная вина, которая, усугуб­ляясь, ведет к различным степеням самоотрицания че­ловеческой самости вплоть до самой кардинальной — самоубийства. Но в то же время только в самом чело­веке, в бездне его жизненного неблагополучия и неиз­бывных страданий берет начало надежда и сострадание.

С шопенгауэровской традицией, влиянием Серена Кьеркегора (у него находим: «Повесься — ты пожале­ешь об этом; не повесься — ты и об этом пожалеешь; в том и другом случае ты пожалеешь об этом. Таково, ми­лостивые государи, резюме всей жизненной мудрости») и Ф.М.Достоевского связана поглощенность экзистенци­ализма добровольным уходом из жизни, основным пред­метом философской рефлексии которого становится аб­сурд существования, как писал Альбер Камю, «состоя­ние души, когда пустота становится красноречивой, когда рвется цепь каждодневных действий, и сердце впу­стую ищет утерянное звено». В этой ситуации единствен­ной, по настоящему достойной философской пробле­мой становится самоубийство. Важно отметить, что эта трагедия касается не только жертвы, но и тех, кто оста­ется в живых и которым этот поступок демонстрирует абсурдность и бессмысленность жизни. Очень часто раз­мышления Камю наполняются психологическим содер­жанием, например переживанием пустоты и отчаяния теми, кто остался в живых после неудавшейся попытки самоубийства или их близкими.

В Древней Руси до принятия христианства, как свиде­тельствует Н.М.Карамзин в «Истории государства Рос­сийского», «славянки не хотели переживать мужей и добровольно сожигались на костре с их трупами. Вдова живая бесчестила семейство». Позднее умерших не по-христиански (то есть посредством самоубийства) хоро­нили по давнему языческому обычаю отдельно от осталь­ных, под домашним порогом, нередко пробив грудь самоубийцы осиновым колом, что являлось защитой от «нечистой» силы.

Приравненное православием к убийству на основании 14 канонического правила Тимофея Александрийского, утвержденного VI Вселенским Собором, самоубийство рассматривалось как наказуемое деяние. В соответствии с каноническим церковным правом умышленный само­убийца (который «соделал сие от обиды человеческой или по иному какому случаю от малодушия») не удос­таивался христианского погребения и литургического поминовения. Если оно случалось «вне ума», то есть в припадке душевной болезни («священнослужитель дол­жен рассудити, подлинно ли, будучи вне ума, соделал сие»), то о таком человеке разрешалось молиться по исследовании дела правящим архиереем. Законом пре­дусматривалась недействительность духовных завещаний самоубийц. Однако наказанию не подлежали суицидаль­ные действия, совершавшиеся по соображениям чести и самопожертвования, а также произведенные в состо­янии умопомешательства. При Петре I в Военном и Морском Артикуле появилась суровая запись, касаю­щаяся самоубийц: «Ежели кто себя убьет, то мертвое тело привязать к лошади, волоча по улицам, за ноги подвесить, дабы, смотря на то, другие такого безза­кония над собой чинить не отважились».

В конце XVIII века с проникновением в Россию сен­тиментализма (прежде всего культа «Страданий юного Вертера»), культурных тенденций Просвещения и со­циальных веяний Французской революции самоубий­ство становится заметной темой литературы и филосо­фии, а также культурно значимой моделью поведения. В русской истории описаны случаи коллективных самоубийств последователей ересей и расколоучении по религиозным мотивам. Например, в конце XVII—начале XVIII вв. под влиянием знаменитого «отрицательного писания инока Ефросина», произошло около соро­ка следовавших одно за другим массовых самосожже­ний («гарей») и самоутоплений, в которых погибло до 20 тысяч старообрядцев. Отдельными эпизодами это повторялось и в XIX в.: например, известное коллек­тивное самоубийство в Терновских хуторах, когда во избежание наложения «антихристовой печати» (прове­дения всероссийской переписи) более двадцати чело­век, большей частью старообрядцев, покончили с со­бой, живьем закопав себя в землю.

В современной социальной концепции Русской Пра­вославной Церкви (2000 год) отношение к самоубий­ству остается прежним, а эвтаназия трактуется как фор­ма убийства или самоубийства, в зависимости от того, участвует ли в этом действии пациент, с применением соответствующих канонических правил. В концепции особо подчеркивается, что вину самоубийцы разделяют окружающие его люди, оказавшиеся неспособными к действенному состраданию и проявлению милосердия.

Первым исследователем, заложившим краеугольный камень в здание современной суицидологии, был фран­цузский социолог Эмиль Дюркгейм. В фундаментальном исследовании «Самоубийство» (1897) он утверждал, что суицид следует объяснять, учитывая внешние обстоя­тельства, прежде всего особенности общества. В соот­ветствии с его взглядами существует три основных вида суицидов. Большинство актов аутоагрессии являются эгоистическими. Саморазрушение при этом возникает потому, что индивид чувствует себя отчужденным и изолированным от общества, семьи и друзей. Нередко встречаются аномические самоубийства, являющиеся следствием неудач в приспособлении человека к изме­нениям в обществе, приводящим к нарушению взаим­ной связи личности и социальной группы. Они резко учащаются во время общественно-экономических кри­зисов, но сохраняются и в периоды социального про­цветания, когда у быстро приобретающих большие ма­териальные блага людей появляется необходимость при­способиться к новым, отличным от прежних условиям жизни. Последний вид аутоагрессии Э.Дюркгейм назы­вал альтруистическим. Это суицид, который соверша­ется человеком, если авторитет социума или группы подавляет его собственную эго-идентичность и он жер­твует собой во благо общества, ради какой-либо соци­альной, религиозной или философской идеи.

В начале XX в. аутоагрессивное поведение стало при­стально изучаться представителями психоанализа. Перу его основателя З.Фрейда принадлежит работа «Печаль и меланхолия» (1910). Ее появление в свет по времени совпадает со знаменитым заседанием Венского психо­аналитического общества, на котором впервые обсуж­далась проблема суицидального поведения. В этой работе Фрейд анализирует суицид на основании представле­ний о существовании в человеке двух основных влече­ний: Эроса — инстинкта жизни и Танатоса — инстин­кта смерти. Человеческая жизнь является полем битвы между ними. Человек не только хочет жить, быть лю­бимым и продолжить себя в своих детях — бывают пе­риоды или состояния души, когда желанной оказыва­ется смерть. С возрастом сила Эроса убывает, а Танатос становится все более сильным, напористым и реализу­ет себя полностью, лишь приведя человека к смерти. По Фрейду, суицид и убийство являются проявлениями разрушительного влияния Танатоса, то есть агрессией. Различие состоит в ее направленности на себя или на других. Совершая аутоагрессивный поступок, человек убивает в себе интроецированный объект любви, к которому испытывает амбивалентные чувства. Господ­ство Танатоса, вместе с тем, почти никогда не бывает абсолютным, что открывает возможность предотвраще­ния самоубийства.

Основатель индивидуальной психологии А.Адлер по­лагал, что быть человеком означает, прежде всего, ощу­щать собственную неполноценность. Жизнь заключается в стремлении к цели, которая может не осознаваться, но направляет все поступки индивида и формирует жиз­ненный стиль. Чувство неполноценности возникает в раннем детстве и основано на физической и психичес­кой беспомощности, усугубляемой различными дефек­тами. Для человека экзистенциально важно ощущать об­щность с другими людьми. Поэтому в течение всей жиз­ни он находится в поиске преодоления комплекса неполноценности, его компенсации или сверхкомпен­сации. Он реализуется в стремлении к самоутверждению, власти, которая становится движущей силой человечес­кого поведения и делает жизнь осмысленной.

Однако этот поиск может натолкнуться на значитель­ные препятствия и привести к кризисной ситуации, с которой начинается «бегство» к суициду. Утрачивается чувство общности; между человеком и окружающими устанавливается «дистанция», канонизирующая непере­носимость трудностей; в сфере эмоций возникает нечто напоминающее «предстартовую лихорадку» с преоблада­нием аффектов ярости, ненависти и мщения. «Дистан­ция» формирует заколдованный круг, и человек оказывается в состоянии застоя, мешающем ему приблизить­ся к реальности окружающей жизни. В итоге возникает регрессия — действие, состоящее в суицидальной попыт­ке, которая одновременно является актом мести и осуж­дения тех, кто ответственен за непереносимое чувство неполноценности, и поиском сочувствия к себе. А.Ад­лер подчеркивал, что, поскольку человеку свойственно внутреннее стремление к цели, чаще всего бессознатель­ной, то, зная последовательность поступков в случае аутоагрессии, ее можно предотвратить.

Последователь школы психоанализа К.Меннингер развил представления З.Фрейда о суициде, исследовав их глубинные мотивы. Он выделил три составные час­ти суицидального поведения. По его мнению, для того чтобы совершить самоубийство необходимо:

7. желание убить; суициденты, будучи в большин­стве своем инфантильными личностями, реагируют яростью на помехи или препятствия, стоящие на пути реализации их желаний;

8. желание быть убитым; если убийство является крайней формой агрессии, то суицид представляет со­бой высшую степень подчинения: человек может не
выдержать укоров совести и страданий из-за наруше­ния моральных норм, и потому видит искупление вины лишь в прекращении жизни;

9. желание умереть; оно является распространенным среди людей, склонных подвергать свою жизнь необос­нованному риску, а также среди больных, считающих смерть единственным лекарством от телесных и душев­ных мучений.

Таким образом, если у человека возникают сразу три описанных К.Меннингером желания, суицид превраща­ется в неотвратимую реальность, а их разнесение во времени обусловливают менее серьезные проявления аутоагрессивного поведения.

К.Г.Юнг, рассматривая самоубийство, указывал на бессознательное стремление человека к духовному пе­рерождению, которое может стать важной причиной смерти от собственных рук. Это стремление обусловлено актуализацией одного из архетипов коллективного бессознательного, принимающего различные формы:

1) метемпсихоза (переселения душ), когда жизнь человека продлевается чередой различных телесных воп­лощений;

1. перевоплощения, предполагающего сохране­ние непрерывности личности и новое рождение в че­ловеческом теле;

2. воскрешения — восстановления человеческой жизни после смерти в состоянии нетленности, так на­зываемого «тонкого тела»;

3. возрождения — восстановления в пределах ин­дивидуальной жизни с превращением смертного суще­ства в бессмертное;

5) переносного возрождения путем трансформа­ции, происходящей не прямо, а вне личности.

Архетип Возрождения несет в себе мыслеобраз о награде, ожидающей человека, находящегося в условиях невыносимого существования, и связан с другим Ар­хетипом — Матери, который влечет человека к мета­форическому возвращению в чрево матери, где можно ощутить долгожданное чувство безопасности.

К.Хорни, видный представитель психодинамическо­го направления в психологии, полагала, что при нару­шении взаимоотношений между людьми возникает не­вротический конфликт, порожденный так называемой базисной тревогой. Она появляется еще в детском воз­расте из-за ощущения враждебности окружения. Кроме тревожности в невротической ситуации человек чувствует одиночество, беспомощность, зависимость и враждеб­ность. Эти признаки могут стать основой суицидально­го поведения (например, детская зависимость взрослого человека с глубоким чувством неполноценности и не­соответствием образу идеального Я или стандартам, су­ществующим в обществе). Враждебность при конфликте актуализирует, как считала К.Хорни, «разрушительные наклонности, направленные на самих себя». Они не обя­зательно принимают форму побуждения к самоубий­ству, но могут проявляться презрением, отвращением или глобальным отрицанием. Они усиливаются, если внешние трудности сочетаются с эгоцентрической уста­новкой или иллюзиями человека. Тогда враждебность и презрение к себе и другим людям могут стать настолько сильными, что разрешить себе погибнуть становится привлекательным способом мести. В ряде случаев имен­но добровольная смерть представляется единственным способом утвердить свое Я. Интересно, что покорность судьбе, при которой аутодеструктивность является пре­обладающей тенденцией, К.Хорни также рассматривала как латентную форму самоубийства.

Американский психоаналитик Г.С.Салливан рас­сматривал суицид с точки зрения своей теории меж­личностного общения. Самооценка индивида возника­ет главным образом из отношения к нему других лю­дей. Благодаря этому, у него могут сформироваться три образа Я: «хорошее Я» — если отношение других обес­печивает безопасность, «плохое Я» — если окружение порождает тревогу или другие эмоциональные нару­шения; кроме того, Г.Салливан утверждает, что суще­ствует и третий образ — «hq-Я», возникающий, если утрачивается эго-идентичность, как, например, при ду­шевном расстройстве или суицидальной ситуации. Жиз­ненные кризисы или межличностные конфликты обре­кают индивида на длительное существование в образе «плохого Я», являющегося источником мучений и ду­шевного дискомфорта. В этом случае прекращение стра­даний путем совершения аутоагрессии и превращения «плохого Я» в «rq-Я» может стать приемлемой или един­ственно возможной альтернативой. Но этим же актом человек одновременно заявляет о своей враждебности к другим людям и миру в целом.

Роль тревоги и других эмоциональных переживаний в происхождении суицидального поведения подчерки­валась и представителями гуманистической психологии (Р.Мэй, К.Роджерс и др.). Для Р.Мэя тревога являлась не только клиническим признаком, но и экзистенци­альным проявлением, важнейшей конструктивной си­лой в человеческой жизни. Он считал ее переживанием «встречи бытия с небытием» и «парадокса свободы и реального существования человека». К.Роджерс полагал, что основная тенденция жизни состоит в актуализации, сохранении и усилении Я, формирующегося во взаи­модействии со средой и другими людьми. Если струк­тура Я является ригидной, то не согласующийся с ней реальный опыт, воспринимаясь как угроза жизни лич­ности, искажается либо отрицается. Не признавая его, человек как бы заключает себя в темницу. Не переста­вая от этого существовать, опыт отчуждается от Я, в силу чего теряется контакт с реальностью. Таким обра­зом, вначале не доверяя собственному опыту, Я впос­ледствии полностью теряет доверие к себе. Это приво­дит к осознанию полного одиночества. Утрачивается вера в себя, появляется ненависть и презрение к жизни, смерть идеализируется, что приводит к суицидальным тенденциям.

Основоположник и классик логотерапии В.Франкл рассматривал самоубийство в контексте смысла жизни и свободы человека, а также психологии смерти и уми­рания. Человек, которому свойственна осмысленность существования, свободен в отношении способа соб­ственного бытия. Однако при этом в жизни он сталки­вается с экзистенциальной ограниченностью на трех уровнях: терпит поражения, страдает и должен умереть. Поэтому задача человека состоит в том, чтобы, осоз­нав ее, перенести неудачи и страдания. Этот опыт В.Франкл вынес из застенков концентрационных ла­герей, где ежеминутно находился под угрозой смерти, что делало само собой разумеющейся мысль о самоубий­стве. Идея самоубийства, по В.Франклу, принципиаль­но противоположна постулату, что жизнь при любых обстоятельствах полна смысла для каждого человека. Но само наличие идеи самоубийства — возможность вы­брать самоубийство, принять радикальный вызов са­мому себе — отличает человеческий способ бытия от существования животных. В.Франкл относился к само­убийству с сожалением и настаивал, что ему нет закон­ного, в том числе нравственного, оправдания. Таким путем не искупить вину перед другими: только ошиба­ющаяся совесть может приказать совершить самоубий­ство. Человеку следует повиноваться жизненным пра­вилам: не пытаться выиграть любой ценой, но и не прекращать борьбы даже в условиях невыносимости существования.Самоубийство лишает человека возмож­ности, пережив страдания, приобрести новый опыт и, следовательно, развиваться дальше. В случае суицида жизнь становится поражением. В конечном счете само­убийца не боится смерти — он боится жизни, считал В.Франкл.

В этом кратком обзоре заслуживают упоминания два современных американских ученых, Эдвин Шнейдман и Норман Фарбероу, исследования которых определя­ют лицо современной суицидологии.

Э.Шнейдман — первый в мире профессор по спе­циальности танатология Калифорнийского Универси­тета в Лос-Анджелесе и основатель Американской ас­социации суицидологии — внес огромный вклад в эту науку, являясь представителем феноменологического направления. Он впервые описал признаки, которые свидетельствуют о приближении возможного самоубий­ства, назвав их «ключами к суициду». Им тщательно исследованы существующие в обществе мифы относи­тельно суицидального поведения, а также некоторые особенности личности, обусловливающие суицидальное поведение. Последнее отражено в созданной им ориги­нальной типологии индивидов, играющих непосредст­венную, часто сознательную роль в приближении собст­венной смерти. Она включает: (1) искателей смерти, на­меренно расстающихся с жизнью, сводя возможность спасения до минимума; (2) инициаторов смерти, на­меренно приближающих ее (например, тяжелобольные, сознательно лишающие себя систем жизнеобеспечения);

2. игроков со смертью, склонных испытывать си­туации, где жизнь является ставкой, а возможность выживания отличается очень низкой вероятностью;

одобряющих смерть, то есть тех, кто не стремясь активно к своему концу, вместе с тем не скрывает своих суицидальных намерений: это характерно, например, для одиноких стариков или эмоционально неустойчи­вых подростков и юношей, переживающих кризис идентичности. Им описаны и выделены общие черты, характерные для всех суицидов, несмотря на разнооб­разие обстоятельств и методов их совершения. Вместе с Н.Фарбероу он ввел в практику метод психологичес­кой аутопсии (включающий анализ посмертных запи­сок суицидентов), значительно развивший понимание психодинамики самоубийства. На основе этого метода были выделены три типа суицидов:

эготические самоубийства; причиной их является интрапсихический диалог, конфликт между частями Я, а внешние обстоятельства играют дополнительную роль.
Например, самоубийства психически больных, страдаю­щих слуховыми галлюцинациями (случай Эллен Вест, Вирджинии Вулф);

диадические самоубийства, основой которых слу­жит нереализованность потребностей и желаний, отно­сящихся к значимому близкому человеку. Таким обра­зом, внешние факторы доминируют, делая этот посту­пок актом отношения к другому;

агенеративные самоубийства, при которых причи­ной является желание исчезнуть из-за утраты чувства принадлежности к поколению или человечеству в це­лом, например суициды в пожилом возрасте.

В последних работах Э.Шнейдман подчеркивает важ­ность одного психологического механизма, лежащего в основе суицидального поведения, — душевной боли (psychache), возникающей из-за фрустрации таких по­требностей человека, как потребность в принадлежнос­ти, достижении, автономии, воспитании и понимании. Н.Фарбероу является создателем концепции о самораз­рушающем поведении человека. Его подход позволяет более широко взглянуть на проблему, имея в виду не только завершенные самоубийства, но и другие формы i аутоагрессивного поведения: алкоголизм, токсикомания, 1 наркотическая зависимость, пренебрежение врачебными рекомендациями, работоголизм, делинквентные поступ ки, неоправданная склонность к риску, опрометчивый азарт и т.д. Этот подход позволил Н.Фарбероу разрабо­тать принципы современной профилактики самоубийств и стать инициатором создания центров их профилакти­ки в США, а затем — во многих странах мира.

Среди фокусных групп, к которым уже давно при­влечено внимание Н.Фарбероу как исследователя и пси­холога-практика, а наряду с ним и других его коллег, принадлежат так называемые «оставшиеся в живых» (survivors) — незадачливые самоубийцы, а также род­ственники и друзья тех, кто покончил с собой.

РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Августин Аврелий. Исповедь / Пер. с лат. М.: Ренессанс, СПИВО-СиД, 1991.

Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии / Пер. с нем. М.: Прогресс, 1995.

Дюркгейм Э. Самоубийство. Социологический этюд / Пер. с франц. М.: Мысль, 1994.

Кони А.Ф. Самоубийство в законе и жизни // Собрание сочи­нений: в 8 т. М.: Юридич. литература, 1967. Т. 4. С. 454—481.

Мисима Ю. Золотой храм: Роман, новеллы, пьесы / Пер. с японск. СПб.: Северо-Запад, 1993.

Паперно И. Самоубийство как культурный институт. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Платон. Сочинения: в 3 т. / Пер. с древнегреч. М.: Мысль, 1970. Т. 2. С. 11-94.

Сенека ЯЛ. Нравственные письма к Луцилию; Трагедии / Пер. с лат. М.: Художественная литература, 1986.

Суицидология: прошлое и настоящее. Проблема самоубий­ства в трудах философов, социологов, психотерапевтов и художественных текстах / Сост. А.Н.Моховиков. М.: Когито-центр, 2001.

Токарев С.А. Ранние формы религии. М.: Политиздат, 1990.

Трегубое Л.З., Вагин Ю.Р. Эстетика самоубийства. Пермь: 1993.

Флавий И. Иудейская война. Минск: Беларусь, 1991.

Франкл В. Человек в поисках смысла / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1990.

Фрейд 3 Печаль и меланхолия // Психология эмоций. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. С. 203-212.

Фрэзер Дж.Дж. Золотая Ветвь: Исследование магии и ре­лигии / Пер. с англ. М.: Политиздат, 1980.

Хорни К. Невротическая личность нашего времени. Самоана­лиз. М.: Мысль, 1994.

Чхартишвили Г. Писатель и самоубийство. М.: Новое ли­тературное обозрение, 1999.

Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов / Пер. с англ. Киев: Гос. б-ка Украины для юношества, 1996.







Дата добавления: 2015-10-02; просмотров: 417. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!

Studopedia.info - Студопедия - 2014-2022 год . (0.093 сек.) русская версия | украинская версия