Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

Там же. С. 219




12 Лаппо-Данилевский А. С. Указ. соч. С. 317.

общения. На ассоциировании была построена режиссерская система К. С. Станиславского. Актер должен вжиться в образ, сознательно ас­социировать себя с персонажем, т.е. воспроизвести в себе «чужую оду­шевленность» — «Я» своего персонажа, и это повлечет за собой соот­ветствующее внешнее выражение душевной жизни, и именно это внешнее выражение (действие, реализация) и воспринимается зри­телем. Кстати, режиссерская система Станиславского разрабатывалась в те же годы, на рубеже XIX—XX вв.". И в качестве собственно науч­ного способа воспроизведения «чужого Я», по мысли Лаппо-Дани­левского, выступает заключение по аналогии, что соответствует кон­цепции Дильтея.

Лапшин обобщает свои наблюдения над механизмом воспроизве­дения «чужой одушевленности» следующим образом:

«Когда я вижу чужое лицо с известной экспрессией, я восприни­маю... N чувственных качеств... но я воспринимаю эти N ощущений не как алгебраическую сумму безразличных друг ко другу психи­ческих элементов — сверх N различных ощущений, я получаю еще N+1-e чувство, которое соответствует комбинации или группировке этих элементов... Таким образом, моментальная экспрессия челове­ческого лица охватывается мною сразу, как целое, вызывающее во мне, кроме N ощущений, N+1-e чувство целостного впечатления, которое в силу прежних опытов непроизвольно ассоциируется у меня с настроениями и переживаниями, подобными душевным состояниям наблюдаемого мною лица»34.

Здесь же Лапшин подчеркивает непроизвольность этого восприя­тия. Он пишет, что при наблюдении, например, плачущего человека сам он может и не заражаться симпатически его печалью. Лапшин по сути дела вскрывает природу иллюзорности непосредственного вос­приятия «чужого Я» в «наивном реализме»:

Целостное впечатление экспрессии... так тесно срослось с теле­сными проявлениями, что мы проецируем этот добавочный психичес­кий процесс в тело другого человека... Вот почему нам кажется, что мы прямо видим, интуитивно постигаем чужое Я»35.

Мы видим, что описываемый Лапшиным механизм соответствует е построении Лаппо-Данилевского таким способам воспроизведения чу­жой одушевленности, как переживание и ассоциирование. Как мы уже видели, Лапшин, в отличие от Лаппо-Данилевского, считает, что

33 См.: Столовин Л. И. И. И. Лапшини К. С.Станиславский//Вопросы филосо­фии. 1999. № 10. С. 165-170.

34 Лапшин И. И. О перевоплощении в художественном творчестве. С. 236-237.

35 Там же. С. 237.

«...в большинстве случаев познание "чужого Я" совершается не пу­тем умственного заключения по аналогии»3*.

Строго говоря, в отношении Лапшина и Лап по-Данилевского к аналогии как к методу воспроизведения «чужого Я» нет существен­ных различий: и тот и другой признают ограниченность возможностей этого метода. Но выводы делают разные.

Л anno-Данилевский вовсе не отрицает роль интуиции в процессе воспроизведения «чужой одушевленности». Более того, он считает, что интерпретация как исследовательская процедура понимания «Другого»

«...возникает применительно к тем сложным объектам, психическое значение которых не дано в чувственном восприятии наблюдателя, а конструируется им и сознательно прилагается при какой-либо задер­жке или сомнении в их понимании...»3'.

Лаппо-Данилевский не отрицает и значение «чутья» историка, которое вырабатывается путем постоянных упражнений при работе с источниками одной эпохи. Но при этом он подчеркивает, что нали­чие у историка интуиции, исторического «чутья» не устраняет необ­ходимости рассматривать проблему «с методологической точки зрения»™.

Лаппо-Данилевский подчеркивает эпистемологические сложнос­ти, возникающие при «воспроизведении одушевленности» историчес­кого субъекта. Исследователь при этом исходит из того, что его психи­ка и психика изучаемого им субъекта различаются лишь интенсивно­стью составляющих ее элементов. Однако историк не может быть полностью уверен в соответствии друг другу самих комбинаций этих элементов, поэтому, исходя из анализа собственной психики, исто­рик вынужден ограничиться констатацией сходства отдельных эле­ментов, «общих обеим одушевленностям», а не их систем39. Ученый так описывает процесс воспроизведения «чужой одушевленности» в ходе гуманитарного исследования:

«Он [историк. — М. Р.] как бы примеряет наиболее подходящие состояния своего собственного сознания к проанализированному и систематизированному им внешнему обнаружению чужой одушев­ленности, подделывается под нее и т.п.; ему приходится искусствен­но... ставить себя в условия, при которых он может вызвать его и т.п., хотя бы и несколько раз. Лишь после таких исследований он может перевоспроизвести в себе то именно состояние сознания, которое он считает нужным для надлежащего понимания чужих действий...»40.

36 Лапшин И. И.О перевоплощении в художественномтворчестве. С. 236." Лаппо-Данилевский А. С.Указ. соч. С. 409. 5*Тамже. С. 413-414. 39 Там же. С. 317. ^Тамже. С. 315-316.

Лапшин же, констатируя ограниченность возможностей метода ана­логии, по сути отказывает ему в действенности, причем не только в сфере художественного, но и научного творчества. Например, срав­нивая работу художника и ученого-психолога, он подчеркивает, что и в научном исследовании, начинающемся с аналитических проце-ДУР,

«синтез "чужого Я"... складывается в воображении путем воспро­изведения в себе подобия целостного состояния чужой души»41.

Эту идею Лапшин развивает применительно к различным видам творческой деятельности в своем трактате «Философия изобретения и изобретение в философии...», где пишет, что

«...построение характеристики получается не одним механическим объединением отдельных записей, но сверх того при наблюдении человека и экспериментации над ним мы должны по возможности перевоплотиться мысленно в него»42.

Мне представляется, что в данном случае подход Лапшина дос­таточно близок построениям Л. П. Карсавина, не отличающимся ме­тодологической строгостью. Рассматривая три вида «истории души» (автобиография, биография и художественная литература), Карса­вин констатирует:

«Исходным моментом художественного творчества всегда является усмотрение некоторой реальной личности»43.

Обнаруживая, как и Лапшин, аналогии труда художника и исто­рика, Карсавин пишет:

«Историк... стремится к возможно большей индивидуализации и конкретизации познаваемого. Он "вычитывает" из текста всегда более того, на что текст его уполномочивает. Описание характера исторического героя, его наружности... всегда конкретнее, чем го­ворящие о них свидетельства современников»44.

Карсавин пишет о неизбежности «художественно-творческой кон­кретизации исторической действительности», но при этом подчерки­вает, что «конкретизация не должна противоречить тому, что допод­линно известно: историк более связан, чем художник»45.

41 Лапшин И. И. Оперевоплощении в художественномтворчестве. С, 251.

42 Лапшин И. И. Философия изобретения и изобретение в философии... С. 106.

43 Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 83.

44 Там же, С. 84.

45 Тамже. С. 85.

11 -6867

Обобщая различия в позициях Лапшина и Лаппо-Данилевского по проблеме воспроизведения «чужого Я», можно прийти к выводу, что суть их в конечном счете сводится к тому, что Лапшин, исследуя с привлечением обширного эмпирического материала и строгими методами процесс воспроизведения «чужого Я», фактически не ста­вит проблему верификации полученного результата. Практически это означает, что исследованный Лапшиным метод работает только в гра­ницах одной культуры в определенный период ее существования, потому что если мы можем лишь надеяться, что правильно опознали по внешним проявлениям состояния душевной жизни у близкого нам по культуре человека, то, без всякого сомнения, такая уверенность невозможна при попытке понять человека иной культуры. Причем, говоря об иной культуре, целесообразно воспользоваться понятиями «состояние культуры» и «период культуры», применяемыми Лаппо-Данидевским, что позволяет рассматривать иную культуру как в ко-экзистенциальном, так и в историческом плане46. Таким образом, если метод, описанный Лапшиным, некорректен при анализе иной куль­туры, то это означает, что он неприменим и к историческому позна­нию. Хотя Лапшин и отмечает, что в начале XX в. перевоплощаемость в искусстве затрагивает все новые сферы, поскольку

С ростом общечеловеческой солидарности, с развитием в челове­честве демократических тенденций, с успехами исторических зна­ний искусство захватывает все более и более широкие круги в про­странстве и времени для перевоплощаемости художника»47.

Мне представляется, что Лапшин выдает здесь желаемое за дей­ствительное. В начале мы, рассматривая социокультурные факторы актуализации проблемы «чужого Я», акцентировали внимание на том, что именно осознание «всеединства человечества» как в культурном (коэкзистенциальном), так и в историческом (эволюционном) плане заставляет поставить проблему «Другого», но при этом вовсе не пре­допределяет ее адекватного решения.

Разрабатываемое Лап по-Данилевским понятие «чужой одушевлен­ности» как исходное понятие его методологической системы можно соотнести с понятием «культурная личность», о которой пишет Рик-керт:

Негенерализируемое "духовное" единство жизни есть единство культурной личности, которая с точки зрения ее культурного значе­ния замыкается в неделимое индивидуальное целое»48.

46 Лаппо-Данилевский А. С. Указ. соч. С. 463—464.

47 Лапшин И. И. О перевоплощении в художественном творчестве... С. 258

48 Риккерт Г. Наукио природе и науки окультуре//Культурология. XXвек: Антология. М., 1995. С. 93.

Но если Риккерт пишет только о том, что сущность индивидуаль­ности может быть понята лишь «при помощи индивидуализирующего исторического метода», то Лаппо-Данилевский последовательно раз­рабатывает методологию воспроизведения «чужой одушевленности» в сознании исследователя.

Принципиально важно и то, что под индивидуумом Лаппо-Дани­левский понимает не только человека. Вводя в определение объекта исто­рической науки понятие «изменения» и рассматривая его как результат психического взаимодействия между средой и индивидуумом, исследо­ватель подчеркивает, что понятия индивидуальности и среды могут быть более или менее широкими: под индивидуальностью может пониматься

Группа народов, между собой родственных (или государств), или отдельный народ (или государство), или общественный слой, или го­род, или союз, или, наконец, отдельное физическое лицо»49, а среда должна мыслиться также «с индивидуальными особенностями, отли­чающими ее от какой-либо другой среды»50.

Сформулировав понятие «коллективный индивидуум», Лаппо-Да­нилевский в качестве объединяющего фактора рассматривает един­ство воли, способность к единству целеполагания и действия для до­стижения цели. Ученый поставил задачу воспроизведения психики этого коллективного индивидуума. Не анализируя здесь проблему соотно­шения понятий «психика коллективного индивидуума» и «менталь-ность», отметим лишь, что идея Лаппо-Данилевского представляется не менее плодотворной хотя бы в силу констатации единства психи­ки, и кроме того, — подчеркнем это еще раз — она выступает как исходный момент исследования, а не как одна из составных частей научной реконструкции действительности в системе «экономика — социальные отношения — ментальность».

Лаппо-Данилевский сосредотачивает свои усилия на разработке строго научной теоретике-познавательной концепции точного, вери­фицируемого исторического знания. Рассматривая психологическое понимание человека как основную задачу гуманитаристики, а пони­мание человека прошлого (и шире — индивидуума, под которым мо­жет пониматься как отдельный человек, так и общность людей — в предельном смысле человечество) как задачу исторической науки, именно невозможностью полного воспроизведения «чужого Я» обус­ловливает Лаппо-Данилевский границы исторического, и в целом гу­манитарного, познания. Он пишет:

«...воспроизведение чужой одушевленности во всей ея полноте пред­ставить себе нельзя, хотя бы уже потому, что в таком акте всегда соучаствует то сознание, в котором чужая одушевленность воспро-

49 Лаппо-Данилевский А. С. Указ. соч. С. 323. » Там же. С. 321.

изводится: "я" не могу перестать быть "я" даже в момент сочув­ственного переживания чужого "я". Такое переживание, ассоцииро­вание и заключение по аналогии обыкновенно сводится к воспроиз­ведению в себе не чужого "я", а более или менее удачной комбина­ции некоторых элементов его психики...»51.

Но признание границ познаваемого в истории в связи с ограни­ченностью индивидуальным опытом исследователя возможностей вос­произведения «чужой одушевленности» не ведет к эпистемологичес­кому пессимизму, поскольку методологический подход Лаппо-Дани-левского максимально отодвигает эти границы и расширяет поле строго научных гуманитарных исследований. Лаппо-Данилевский создает ори­гинальное учение о продуктах культуры — исторических источниках (фактически об источниках гуманитарного познания).

Вспомним, что и В. Дильтей, и Н. Я. Грот отмечали необходимость пользоваться «предметными продуктами психической жизни» при воспроизведении «чужой одушевленности».

С только что рассмотренной проблемой самым тесным образом связана и другая — индивидуализация исторического знания. Причем в двух смыслах: во-первых, усиливается его индивидуально-психоло­гическое значение, во-вторых, нарастающее стремление осмыслить исторический процесс как единое целое сопровождается ростом по­нимания субъективного характера такого осмысления.

Если попытаться выявить типологию индивидуально-психологичес­кого самоопределения человека в историческом пространстве культуры на рубеже XIX—XX вв., то имеет смысл в очередной раз обратиться к остроумному историософскому эссе Фридриха Ницше «О пользе и вре­де истории для жизни». Напомним, что Ницше выделяет три типа исто-риописания: «монументальный» (описывающий выдающиеся примеры прошлого), «антикварный» (благоговеющий перед всем минувшим) и «критический» (привлекающий прошлое на суд истории). Принципи­ально важно для понимания обогащения функций исторического зна­ния на рубеже XIX—XX вв. то, что, по мнению Ницше, тяготение к тому или иному типу историописаний имеет, кроме социокультурных, и индивидуально-психологические причины. Философ утверждает:

«Каждый из существующих трех типов истории может законно раз­виваться лишь на известной почве и в известном климате, на всякой другой почве он вырождается в сорную траву, заглушающую здо­ровые побеги»52.

51 Лаппо-Данилевский А. С. Указ. соч. С. 313.







Дата добавления: 2014-12-06; просмотров: 260. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2019 год . (0.004 сек.) русская версия | украинская версия