Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

ОБЗОР СОЧИНЕНИИ, ПИСАННЫХ НА МАЛОРОССИЙСКОМ ЯЗЫКЕ




Язык, называемый обыкновенно малороссийским, кото­рым говорят в юго-западных губерниях России и в Галиц-ком королевстве, не есть наречие языка русского, образо­вавшееся в последнее время; он существовал издавна и теперь существует как наречие славянского корйя, зани­мающее по своему грамматикальному и лексикальному устройству средину между восточными и западными наре­чиями огромного славянского плешени, наречие тгравиль-ное, богатое, гармоническое и? способноек развитию лите­ратурной образованности. Но едва ли доказательства на все это нужны в наше время, когда понятия о славяйской филологии довольно ясны, чтоб избавить читателя от екуйч слушать подтверждение известных истин, в которых ника­кой просвещенный/человек сомневаться не будет.

Но, может быть, спросят: где же прежняя малороссий­ская литература? Ибо если существовал ,народ, то . как можно, чтобы язык его оставался вовсе без письменности? Но спросим прежде: была ли в северной Руси великорос­сийская литература? А между тем язык этой половины на­шего отечества так же древен, как и южной. Письменность к нам перешла вместе со святым писанием, и потому пер­вые сочинения наши были духовные и, следовательно» на славяноцерковном языке, употреблявшемся при богослу­жении. Потом мало-помалу с развитием общественной и политической жизни явилась необходимость в других родах Письменности, но так как только славяноцерковный язык был приготовлен к этому, та он послужил материалом и для светской общественной письменности, с тем различием, что в него начали входить слова, выражения и обороты языка народного. Но вот Россия разделилась; западная и восточ­ная часть ее начали жить особою друг от друга жизнию; образовалось два письменных языка; в одной из .смешения славяноцерковного языка с великороссийским, а в другой из смешения того же языка с малороссийским, илиюжно­русским, наречием, В. Л^алой, как и в Великой Руса, была своя литература, свой книжный язык, на котором почти все писали, но едва ли кто говорил; много сочинений, и поли­тических, и деловых, и, наконец, ученых, 0ыло писано на этом языке, много переводилось на него из других языков, иное издано; большая часть покоится непробудным сном в библиотеках. ,

Этот язык, известный под именем русского, много имел влияния на образование нашего языка высшего общества и литературы: известно, что Ломоносов учился по грамма­тике Мелетия Смотрицкого и выучил наизусть «Псалтырь», переложенный в стихи, Семеона Полоцкого. Русский язык <был гораздо обработаннее, нежели письменный язык вели­кой России; на нем было писано много книг, в которых нуждались ив Москве; притом же лучшие проповедники Нашей первой половины XVIII века были малороссияне и хотя старались писать по-русски, или по-словенски, но не могли не вносить в свои сочинения элементов родного сло­ва. Ж1ри сильнейшем наплыве иностранного просвещения язык наш изменялся, принимал другие формы, составились новые грамматики; старинные обороты греческие,'Латин­ские, польские уступали место французским и немецким; выступила литература новая, носившая на себе следы влияния европейской образованности; вкус утончался; пуб­лика возымела потребность в чтении легком, служащем к удовольствию^ явились' романы, повести, театральные сочи-нения. Вместе с европейским просвещением развивалась у нас столичная жизнь: в столицах сосредоточивались и просвещение, и науки, и литература, там было горнило языке а. Русский язык ушел в западные губернии, бывшие ещё под властью Польши, и, гонимый в обществе, доживал Век в семинариях и училищах.

С возвращением России западных и южных ее облас­тей, русский^язык стал уже ненужным, был другой общий язык: основанием его взяты наречия славяноцерковное и великорусское, а образован он был по всем возможным иноатранным формам: и латинским, и немецким, и фран­цузским..._Во всяком народном духе являлись у нас сочи-ненкя, исключая сввеса^хаьс-как и в высших обществах были в моде попеременно всякие языки, исключая рус­ского.

Юэгда в, Европе явилась идея народности, подражатель­ность уступила оригинальности, а школьность — таланту; русские, хватая с жадностью все, что ни попадалось под руку, усвоили себе и эту идею и нашли у себя богатые силы для осуществления ее; мы начали стыдиться своего равнодушия к отечественкрму и безотчетной привязанности к чужестрэнному; мы увидели, что, несмотря на огромное количество книг, у нас нет литературы, и обратились к собственному источнику национальности и народности. Из­менялся вкус/изменялся и язык. Чужестранные формы, которые наложены были на наше родное слово превратны­ми понятиями об изящном, уступали родным формам на-

родного языка великороссийского, облагороженного про­свещением, науками и употреблением в высшем обществе. Изменялась и литература. Главное стремление ее было не к подражанию иностранному,-но к своенародности. В та­ком преобразовании должны были, по-видимому, участво­вать только одни великороссияне, а между тем вся-Россия, богатая другими элементами, имела на него право; бли­жайшее принадлежало малороссиянам, как народу много­численному и единому по вере и племени с великороссия-нами. Но народность Малороссии есть особенная, отличная от народности великороссийской; малороссияне или вовсе не должны были касаться литературы, или же усвоить себе народность великороссийскую. Несправедливость того и другого мнения, если бы кто имел несчастие защищать их, очевидна сама собою. Благодаря самодержавию и едино­властию, у нас не могут разные противные идеи управлять общественными мнениями, как бы оно ни было разнооб­разно, у нас необходимо должно быть одно стремление: если какая-нибудь идея в известном отделе нашей циви­лизации брошена в одном углу государства, невозможно, чтоб она не проникла в самые отдаленные. Теперь идея народности оживила нашу литературу: и читающа-я пуб­лика, и писатели почитают народность главным достоин­ством всякого сочинения по изящной словесности. Но как мог явиться на поприще изящной литературы малороссия­нин, получивший первые впечатления в Малороссии, лепе­тавший, может быть, первые слова на родном своем языке? Не иначе, как с своею'малороссийскою народностью, с сво­им народным наречием. Многие из малороссиян чувствова­ли, что на русском языке нельзя того выразить, что можно на малороссийском, и потому начали употреблять свое родное слово. И в самом деле: они правы. Конечно, Гоголь в своих высоких созданиях много выразил из малороссий­ского быта на прекрасном русском языке, но надобно со­знаться: знатоки говорят, что многое то же самое, будь оно на природном языке, было бы лучше. Притом, много най­дется талантливых людей, которые, по обстоятельствам жизни, так сроднились с малороссийским языком, что ес­ли б они начали писать по-русски, то писали бы худо, я по-малороссийски сочинения их читались бы соотечествен­никами с большим удовольствием. Итак, идея народности, подвинувшая вперед русскую литературу, произвела в ней особенный отдел литерату­ру малороссийкую, которая по Направлению своему есть чисто русская, своенародная. Многие из-" современных ре­цензентов называют это стремление писать по-малороссий-

ски непонятною прихотью, но думают неосновательно: оно есть потребность времени, потому что исходит из того на­чала, которое оживляет настоящее общество.

Малороссийский народный язык до того времени почти не имел письменных памятников, как и всякое народное слово до появления идеи народности, но зато этот язык тайно хранил в себе богатые сокровища поэзии — народ­ные песни и сказки. Долго никому до них не было дела, только в последнее время обратили на них внимание. Ска­зок у нас никто не издавал, песен существует четыре со­брания: князя Цертелева,. первое и второе изд[ание] Мак­симовича, «Запорожская старина» Срезневского и «Мало­российские и червонорусские думы и песни», СПб., 1836 г.. К этим надобно причислить собрания, являвшиеся в Гали­ции; из них известны мне собрания Вацлава из Олеека, Жеготы Паули и Лозинского «Свадьба русска» (Яи&кое и'езПе) . Галичане перещеголяли нас полнотою и точно­стью своих изданий. Из русских собраний только «Запо­рожская старина» имеет вид какой-нибудь полноты. Г. Срезневский имел целию собрать одни исторические песни и издал с замечаниями, очень цельными и учеными; собрание князя Цертелева ограничивается только осемью думами; в первом изд [ании] Максимовича помещено толь­ко 130 песен, во втором есть замечательные бытовые, но прекрасное предприятие его остановилось; издатель «Мал-[оросеийских] и червонорусских дум и песен» оказал услугу любителям народности сохранением многих важных исторических песен, из которых одна изумительна по своей величине и эстетическому достоинству. Вот и все. Тысячи драгоценных памятников народной поэзии еще не-изданы и вовсе не известны. Ждут их издания от Бодянского, Мет-линского и других.

Но малороссийские сочинения появились гораздо пре­жде, нежели издания песен. Уже в 1808 г. было второе из­дание «Енещи», перелицованной на малороссийский язык И. КоТляревским. Он первый начал писать по-малороссий­ски '.. ;

Во время упадка классицизма и вторжения в европей­ские литературы романтических идей вкус общества пор­тился н принял самое странное направление: не смели рас­статься с верою в заветные предрассудки, не смели принять форм нового рода, казавшихся еще дикими, смеялись над тем и другим; плодом такой нерешительности явился осо-

1 Кто писал до него и что написало, это пока остается нетронутым вопросом (Прим, автора).

бённый род сочинений — пародий. Писатель брал предме­ты классические, одевал их в романтическую одежду и таким нескладным нарядом смешил публику. Многие из бессмертных творений древности испытывали горькую ча­шу пародий; в числе их была «Энеида» Вергилия. Перели^ цованных «Энеид» везде было довольное количество. И к нам, на святую Русь забрело это направление, забрело так, как обыкновенно и другие идеи заходили к: нам. У нас на­чали писать пародии — не угодно ли прочесть Осипова? Но Котляревский насмешил лучше.

' Умный, сметливый человек сейчас отгадал, чем можно позабавить публику, которая, если не пресытилась клас­сицизмом, то по крайней мере дремала за толстыми пии-мами_в двенадцати песнях и драмами с тремя единствами. Котляревский взял «Энеиду»" для пародии и выбрал для нее таткую форму, которая в самом деле могла удовлетво­рить желанию позабавиться над книгою. Чего лучше?] Ма» лороссийский язык — самая романтическая форма, «Энеи­да»—самое классическое содержание. / Вот и явилась «ЕнеТда» в малороссийской одежде: троянский герой стал «моторний парубок»: Юнона — «суча дочка, розкудкудака-лгмсь, як квочка»: Зевес — «лигав вищшвку, маиваиками за!дав», и Нептун «сид!в над водою, {зморщившись, старий шкарбун». Все читали «ЕнеТду», даже и те, которые не со­знавались в том, вменяя в стыд читать «а таком наречии, каким говорят их конюхи. Этому-то смешному обязана «ЕнеТда» своим успехом. Что ж такое «ЕнеТда» Котлярев-ского сама по себе, безотносительно к тогдашнему обще­ству? Пародия выполнена прекрасно, но время пародий уже прошло: романтическая форма стала нам не чужда, а классическому содержанию мы возвратили должное ува­жение. Но истинный талант, в каком бы виде он ни явился, не может не показать своих достоинств, пусть сочинение его будет искажено, не докончено — все оно будет носить на себе отпечаток души творца, все-таки в нем найдете та­кую сторону, с которой если взглянете, то невольно скаже­те: сочинение хорошо. «Еневда», как пародия, потеряла для нас свою цену, но та" же самая «Ене1да», как верная кар­тина малороссийского быта, как первое сочинение на ма­лороссийском языке, в глазах наших — драгоценное творе­ние: мы видим в нем такие достоинства, которые были скрыты от современных читателей.

'«Енеїда», рассматриваемая с этой точки зрения, имеет для нас три неотъемлемые достоинства. Во-первых, мы ви­дим в ней, как я сказал выше, верную, картину малороссий­ской жизни, Автор знал хорошо Малороссию, жил в ней и

с нею, пользовался всем, что было у него пред глазами. Характеры его богов и героев истинно малороссийские в малейших их приемах. Во-вторых, она драгоценна для нас по неподражаемому юмору, с которым автор изображает пороки и смешную сторону своего народа. Стоит только вспомнить описание ада — все грешники носят на себе черты малороссийские и даже осуждены на муки, которые только придут в голову малороссиянину. В-третьих, язык его правильный, блестящий, народный в высочайшей сте­пени, останется самым лучшим памятником. И надобно сознаться, что едва ли у кого он достигает такой игривости и непринужденности, хотя чуждый малороссийскому языку четырехстопный ямб, в который он заковал свою пародию, очень мешал его легкости.

Что касается до тривиальностей, соблазнительных сцен и некоторых'отвратительных описаний, которых, к сожале­нию, много у Котляревского, то они суть плод ложного понятия о смешном: тогда думали, что все отвратительное может забавлять.

/бпера «Наталка Полтавка» есть опыт Котляревского в другом роде; сочинитель хотел представить здесь семейный быт малороссиян, нежное сердце, малороссийской девушки^ пиеса приобрела сочувствие у читателей. Наталка пред­ставляема была столько раз на сцене; все слушали ее с участием, и до сих пор она любимое сочинение малорос­сиян, несмотря на то, что содержание ее отзывается уста-релвю сентиментальностью прошлого века.

Стихотворения АртемовскогО-ГулакаПприобретшие та-куко-известность, написаны, исключая перевода Гетева «Ры­бака», в пародическом духе, подобно «Енё'ш» Котлярев­ского. Необыкновенная легкость и правильность языка, свобода в выражениях и непринужденный комизм облича­ют в сочинителе высокий талант, от .которого можно было бы ожидать драгоценных плодов... йучшее из его творе­ний — это «Пан та Собака», сказка, которая в ряду апо­логических творений русской литературы занимает почет­ное место Г)

Впрочем, для многие не столько было забавно содержа­ние сочинений Котляревского И Артемовского, сколько сло­ва, выговор, обороты малороссийского языка. Но пришла, наконец, пора получить вернейшее понятие о славянской филологии. Гребенка первый отошел от прежнего пароди-/ческого направления: этот даровдоый писатель, сознавая1, что слово, которым потешали публику Котляревский и Ар-темовский, вовсе не искаженное наречие русского языка, а язык, данный судьбою в удел двенадцати миллионам

народа, хотел в своих сочинениях показать способность его в развитию и богатству. Перевесть «Полтаву» Пушкина на малороссийский язык — идея смелая, приносящая честь тому, кто первый счел язык способным к этому. Как многие первые опыты даровитых писателей, перевод, правду ска­зать, не удался, но во всяком случае ценители малороссий­ского слова всегда будут благодарны писателю за то, что он показал его достоинство и проложил дорогу другим. Но его «Приказки» всегда причтутся с наслаждением: автор явился в них не пародистом, не насмешником над мало­российскою народностию и словом, но малороссийским бас­нописцем и превосходно показал способность малороссий­ского языка к апологическим сочинениям.

Без всякого сомнения, честь возведения родного слова на высшую степень развития, смею сказать, честь создания малороссийской литературы принадлежит писателю, скры­вавшему себя под вымышленным именем Основьяненко. Далекий от того, чтоб принимать язык малороссийский за орудие к возбуждению смеха, этот талантливый писатель в многочисленных своих творениях имел задачею изобразить домашнюю жизнь малороссийского народа в известных ее проявлениях. Нравственная цель, обилие чувства без сен-' тиментальности, непринужденный комизм без притязаний на искусство смешить и увлекательность рассказа постави­ли его в глазах образованной публики в числе отличных писателей, а верное изображение народного быта, живость и естественность характеров приобрели ему любовь сооте­чественников, увидевших в первый раз свое собственное в литературе, изображенное по-своему, своим тоном^ Лучшая похвала Осйовьяненко с этой стороны состоит в том, что даже те, которые ничего не читают, принялись с удовольст­вием за его повести; но всем этим не ограничиваются его литературные заслуги; человек, имеющий высший взгляд на изящное, откроет в его сочинениях неотъемлемые достоинст­ва: в основании почти каждого из них лежит идея глубо­кая, человеческая, прекрасно развитая в известной форме проявлений нравственного мира разумных существ. Такие сочинения, где бы они ни были, должны быть включимы в число отличных творений. Тем замечательнее они кажутся При малороссийском элементе, еще мало разработанном, на малороссийском языке, на котором не было ничего напи­сано, кроме двух-трех пародий. Литература, считающая в себе такие творения, не может быть ничтожною: при малом количестве своих произведений она счастлива, если может похвалиться такими, в которых видно не какое-нибудь под­ражание чужому, не иностранные чуждые идеи, одетые в

искаженную форму, не жалкая всеобщность, мысли, всем известные, выраженные образами, всем известными, но истинное изображение своего, родного, со всем отпечатком национального характера. ч

Многие поставляли главнейшим достоинством сочинений Основьяненко комизм, но, по-моему мнению, это второсте­пенные качества пред неисчерпаемым родником чувства. Обращаюсь к тем, которым известна малороссийская на­родная поэзия. Они знают, какое важное место занимает в ряду достоинств этой девственной поэзии глубокое чувст­во, в какой степени этот истинный источник всего благо­родного, изящного наполняет очаровательные создания ук­раинской музы. Но это чувство является в песнях отдель­но, отрывисто, кроме некоторых романсов, удивительных по своей художественности: оно все в лирических песнопениях, большею частию в рапсодах, отрывках, проявляется мгно­венно, вспыхивает сильно, но не продолжительно. Это движе­ние сердца, звуки, издаваемые струнами его, аккорды со­гласные, пленительные, не исчезающие в воздухе: отголо­сок их остается только в сердце, умом вы не поймете его, потому что в нем нет мыслей, в нем есть чувство, доступное единственно сердцу, хранилищу чувств. Оно не осязаемо, не видимо, не уловимо: облеките его форму, соедините с мыс­лью, назначьте ему пространство и время, обставьте его теми картинами, при которых оно будет понятно, сообщите его тем характерам, которые могут вмещать его,— и неяс­ное сделается ясным: вы его увидите в образах, вы пойме­те то, что прежде только чувствовали; доступное сердцу станет понятно ему; красота первобытной поэзии для вас не утеряется; вы тогда можете дать отчет себе в том, что вас занимает, к чему вы влечетесь: оно вполне ваше, по­тому что все ваше существо проникнуто им.

Писатель воспринимает переданное ему народом и воз­вращает ему от него взятое полным и сознательным;, не­правильным отрывистым частицам сообщает целость, со­бирает рассыпанные перлы и создает из них художественные ожерелья. С этой точки зрения мы должны смотреть на Основьяненко в его прекрасных повестях, где наиболее проявляется эта существенная жизнь Малороссии, вся полная чувства, дышащая ее девственным воздухом. По край­ней мере, такое выражение имеют четыре лучшие его по­вести на малороссийском языке: «Маруся», «Козир"-дівка», «Щира любов» и «Оксана»; изображение женского мало­российского сердца, представленного под разными обстоя­тельствами жизни и в разных характерах. Отлагая в сто­рону все впечатления, какие эти повести могут произвести

начитателя, который в них видит идиллический мир настоя­щего времени, мы взглянем, что выражают они как собст­венно малороссийские произведения.

Идея любви, общая и священная человечеству, основа­ние истинно нравственного, а следовательно, и истинно изящного, является в различных видах, обусловливаемая, между прочим, степенью образованности и историческою жизнью народа. В народе юном^ но просветленном религи-ею и стоящем на известной степени нравственного разви­тия, она проста, наивна, не удаляется от чувственности, но облагораживает ее; чувство, обладающее существом, не подавляет его, но направляет к деятельности. Малороссия, по степени образования своего, страна девственная, юная, по жизни же исторической она испытала слишком много, выполнила назначенное ей от провидения и одряхлела... Древняя жизнь умирает в ней, а новая только начинает проявляться. Два характера отличают ее настоящее поло­жение.

Малороссийская женщина, осужденная в течение двух веков на мгновенную радость, на минутные пламенные вос-.,' -торги, а потом на горькую, часто досмертную тоску, скован­ная в своих желаниях непреодолимою судьбою, получила себе в удел 'Наклонность к мечтательности, оттеняющей ее даже в минуты полного наслаждения своим бытием. Чувства обладают ее существом, в страсти она не предается порывам необузданного восторга, но хочет чув­ствовать эту радость, печаль ее есть чувствительное созер­цание, которое в области сердца-то же, что в области ума ясное сознание. Этот характер переходит из рода в род, от матери'к дочери, и до сих пор сохраняется. Но между тем эта мечтательность, плод тех несчастных часов, когда жен­щина, едва расцветшая, тосковала в горьком одиночестве, тщетно призывая милых сердцу из дальней могилы теперь слилась уже с другим элементом, чувством семейным. Про­текли буйные времена, исчезли бедствия, народ начал свыкаться с жизнью мирною, семейною, и женщина уже -познала мир души, счастие тихой жизни. Но печать преж­него остается на ней, и потому, с одной стороны, любовь малороссиянки носит на себе отпечаток мечтательности, проникнута глубоким чувством, часто убивающим нежное существо, не могущее преодолеть препятствий, которые за­вистливая судьба поставляет между ею и любимым пред­метом, с другой стороны, согласуясь с духом времени, она не в состоянии ограничиваться одной сферою внутреннего чувства; это чувство пробуждает все другие способности души и направляет их к деятельности. Типом первого ха-

рактера может служить Маруся. Быть может, для некото­рых она йокажется просто идиллиею в роде Геснера; нет, основание повести истинно народное.

Маруся совершенно возможна в Малороссии. Скромная деревенская девушка, воспитанная под надзором простых, но благочестивых родителей, получившая с рождения том­ный и мечтательный нрав, развинувшййся, как видно» че­рез отчуждение от подруг и любовь к домашним занятиям, увидела на чужой свадьбе парубка, который ей полюбился. Но так как у сердец мечтательных мгновенного чувства не бывает, то эта любовь превратилась скоро в тихую страсть. Вот они познакомились, сблизились, судьба поста­вила им препятствие; страсть сильнее развилась, сердце на­чало таять, опять сблизились, счастье им улыбнулось, но вот опять разлука: Маруся, в которой томное, снежающее чувство развилось до высокой степени, не устояла; воля ее была слишком слаба, мир, окружающий ее, уже давно стал ей чужд, хотя она, по-видимому, жила для него. Маруся истаела медленным огнем, который при мечтательном на-стройстве духа сожигает свою жертву неприметно: Эта столь поэтическая Маруся ничуть не идеал: она обыкновен-на в быте малороссийском; вы можете много увидеть таких Марусь и, может быть, ни одной не узнаете. Когда после разлуки с любезным вся душа ее тает в тихой страсти, ко­гда вся жизнь ее сосредоточивается в воспоминаниях о не­забвенных минутах, проведенных с ним, она занимается домашними работами: прядет, шьет еще прилежнее, чем прежде, и только из того, что чуждается брака и убегает веселости, вы можете заметить, что ее сердце не свободно; но до какой степени связывают ее узы страсти — этого вы не узнаете. Самая кончина ее для постороннего взора пред­ставляется обыкновенною — девушка простудилась, полу­чила горячку и умерла. Но автор раскрыл перед вами ее душу, ввел вас в таинственный мир и вы изумляетесь оби­лию неисчерпаемого чувства, которое было от вас закры­то, и вы смотрите на нее с другой точки зрения. Что же это такое? Это чувство, наполнившее бедное сердце поселян­ки и убившее ее своим обилием: вот малороссийская поэ­зия! Маруся, будучи ежедневным явлением, типом обык­новенной малороссиянки, есть вместе существо прекрас­ное. Автор низвёл вас в свой буколический мир для того, чтобы показать всю его прелесть, и изящество. А откуда это изящество характера Маруси? Истекает из глубины харак­тера малороссийской нации и, понятно, из €е историчес­кой жизни. Маруся — это малороссиянка древнего века, живущая в новом.

Необходимые для обрисовки характеров действующих лиц описания и сцены того быта, в котором действуют они, выполнены очень удачно. Автор избрал лучшие поэтичес­кие моменты малороссийской жизни и представил их в при­влекательном виде: трогательное описание погребения не­счастной жертвы чувств прекрасно в высшей степени и по­ясняет самую душу Маруси, становит ее возможною в том роде, которого обряды и обычаи проникнуты до такой сте­пени глубокою мечтательностью.

Но при всем превосходном изображении характера Ма-русй^ при всех прекрасных описаниях, трогательных и ув­лекательных сценах, одним словом, при всех неотъемле­мых ее достоинствах, мы должны заметить, что она имеет большие недостатки. Характер Василия не ясен и даже не естественен; в нем не видно такого простодушного чувства, как у Маруси, он сентиментален, и самое удаление его в монастырь не производит сильного эффекта. Характеры Наума, отца Маруси, и матери ее тоже не отличаются рез­кими чертами. В отделке нет художественности: иное рас­тянуто, другое не досказано.

«Козир-Д1вка» знакомит вас с другою стороною женско-йо малороссийского мира; здесь тоже народное чувство, но уже при других явлениях и в другом характере. Оно не исчезает в мечтательности, и душа, наполненная им, не де­лается преждевременной его жертвой, напротив, чем более оно объемлет ее, тем сильнее побуждает к деятельности и ве­дет не к смерти и разрушению, но к жизни. Ивга такая же чистая малороссиянка, совершенно противоположная Ма-русе. Она любит своего Левка, как Маруся своего Василя, а встречает гораздо большие препятствия и лишения. Вмест те с каждым из них усиливается ее чувство, но зато чем сильнее искушает ее судьба, тем готовее она победить все эти искушения. Для достижения цели, указанной ей чувст­вом, она бросается в другую сферу, совершенно ей незна­комую, и любовь, руководившая ею, остается навсегда в ее сердце, помирившись с жизнью. Вы видите здесь торжест­во воли,— не думайте искать источника в разуме, ищите его в сердце: Ивга предается его влечению, и оно-то окры­ляет ее волю и доводит до края желаний. Если Маруся мо­жет служить типом малороссиянки под влиянием судьбы, то Ивга есть та же малороссиянка в нормальном состоя­нии, то есть такова, какою ей быть должно при ее харак­тере, при свободном развитии её способностей. Маруся представлена автором в болезненном состоянии, хотя и ес­тественно, но это потому, что на той нации, в которой она живет, лежит отпечаток болезненной дряхности,— это

девушка доживающей Малороссии, Ивга —- дитя свежей жизни, процветшей уже на обновленной почве, которую питали прежние стихии, но освещало солнце возрожде­ния.

Повесть «Козир-дівка» по отделке гораздо лучше «Ма-русЬ; здесь не страдает художественность, соблюдена со­размерность в частях и все на своем месте. Читатель уви­дит здесь верную, картину нравов различных сословий Малороссии, начертанную с истинным юмором, и тем избав­ляется от монотонности; неизбежной там, где хотят за­ставить или плакать, или смеяться от начала до конца пиесы.

Представив в двух повестях характер малороссиянки в жизни созерцательной и практической, г. Основьяненко в своей повести «Щира любов» («Вот любовь») показывает вам свое высокое развитие малороссийского чувства. Если Маруся есть изображение древнего века, исчезающего в новом, если в Ивге глубокое чувство, овладевшее всем со­ставом женщины, вводит ее в сферу практической жизни, то в Галочке оба эти элемента сливаются: мечтательность в ней развита еще живее, чем в Марусе, зато и воля в ней действует сильнее, чем в Ивге. Чувство, обладающее Ив-гою, устремляет ее к борению с препятствиями, постав­ленными судьбою, к достижению цели посреди житейского волнения, в Галочке это чувство служит источником борь­бы, происшедшей во внутреннем мире. И Маруся, и Ивга суть типы "известных малороссийских лиц с их главными побуждениями. Маруся — женщина обыкновенная, черты ее — томность, нежность и слабость — вы найдете повсю­ду, даже всю историю ее можете услышать везде; Ивга делается возможною по мере того, как новая жизнь заме­няет старую: народ становится на высшую степень обще­ственности, следовательно, деятельность будет плодом всех побуждений: Галочка всегда идеал, показывающий высо­кое нравственное совершенство, до какого может довести глубокое чувство при здравом состоянии других способнос­тей. Но надобно сознаться, что для повести «Щира любов» недостает еще много, несмотря на прекрасные описания и трогательные сцены, показывающие в авторе высокий та­лант. Чувства доходят иногда-до сентиментальности, напо­минающей романы прошлого века; характер офицера не ясен, сама Галочка не везде понятна: в некоторых местах она говорит так, как будто бы слушала университетские лекции.

По моему мнению, эти три пьесы, вместе с «Оксаной», которая может служить как бы дополнением изображения

малороссийской женщины, «Ложными понятиями» и ною сотниковною», писанными по-русски, суть лучшие про­изведения Основьяненко. Талант нигде не оставляет его. Повесть «От тоб! и скарб» имеет большое достоинство как изображение народных верований и замечательна по сво­ему юмору и богатому описанию. «Салдацький патрет» есть художественный эскиз из малороссийского быта. Не чменее замечательна по своему комизму опера «Сватання чна Гончар1вщ», доказывающая, что автор может быть и драматическим писателем. Не лишним считаем выставить здесь список сочинениям Г. Основьяненко.

'Произведения Шевченко, изданные в отдельной книжке под названием «Кобзар», показывают в авторе необыкно­венное дарование. Он не только напитан народною мало­российскою поэзиею, но совершенно овладел ею, дюдчинил ее себе и дает ей изящную, образованную^форщ^ Черты в изображаемых им лицах — Катерине, кобзаре, Перебен-де,— суть те самы, которые -нам представляет природа; но, вместе с тем, в них заключается поэзия общая, понятная всякому. Чувство поэта отличается характером томным, унылым; он принимает близко к сердцу прежнюю судьбу народа, но это тоска вовсе не изученная — это целый на­род, говорящий устами своего поэта: душа его сознала со­чувствие и сходство между состоянием своим и общена­родным чувством: вместе с движениями сердца, которые принадлежат поэту, живо слились движения, свойственные всякому, кто будет в состоянии ему сочувствовать. Оттого всякий — будь только у него хоть несколько тех побужде­ний, которые наполняют внутренний мир малороссияни­на,— будет до того проникнут поэзией Шевченко, что забу­дет, чужое ли это, полученное извне, или свое собственное, которое явилось, в области сердца с незапамятного време­ни, так, как первые идеи детства. Как, например, превос­ходно это описание:

Б'ють пороги, місяць сходить,

Як і перше сходив —

Нема Січі, пропав і той,

Хто всім верховодив;

Нема Січі — очерети

У Дніпра питають:

"Де-то наші діти ділись?

Де вони гуляють?"

Чайка скиглить, літаючи,

Мов за дітьми плаче,

Сонце гріє, вітер віє

На степі козачій.

На тій степі скрізь могили

Стоять та сумують —

Питаються у буйного:

«Де наші панують?

Де панують, бенкетують?

Де ви забарились?..

Вернітеся! — Дивітеся,

Жита похилились,—

Де паслися ваші коні,

Де тирса шуміла,

Де кров ляха, татарина

Морем червоніла—

Вернітеся!»

Язык Шевченко превосходен везде; надобно только по­желать его сочинениям большей художественности, недо­статок этот виден не в «Кобзар!», но в последующих его сочинениях.

Основьяненко и Шевченко, без сомнения, суть лучшие малорусские писатели; особенно от последнего, при счаст­ливом направлении, можно ждать плодов достойных; но малороссийская литература'всегда будет гордиться и дру­гими именами даровитых писателей, каковы, например, Тополя, Могила и др.

«Чари» г. Тополи, как всякое сочинение, выходящее из .обыкновенного круга, испытали две крайности в суждениях наших критиков. Полевой в «Б [иблиотеке] для ч [тения]» указывал на них, как на необыкновенное, замечательное явление; другие говорили, что в «Чарах» нет здравого смыс­ла, ни тени народности. Читатель малороссиянин не увидит в «Чарах» отпечатка творчества, но он все-таки прочтет их с удовольствием, прочтет не один раз, и „всегда с новым наслаждением. В самом деле, если вы будете смотреть на «Чари» как на нечто полное, оконченное, то они вам пред­ставятся с невыгодной стороны. Но сочинитель не заботил­ся о целом, и сам признался в том: содержанием своей пие-сы взял он народную песню «Не ходи, Грицю, на вечорни-щ», но если бы он взял для этого и другую песню, «Чари» б все остались «Чарами», нужно бы только изменить раз­говоры действующих лиц. Он сам их назвал «Чари», или «Несколько сцен из народных былей и рассказов украин­ских» — и дал самое определенное название. Все сцены чрезвычайно вернц, интересны сами по себе, всё представ-•лены без малейшей претензии на творчество. Г. Тополя изображает, что видел, слышал, что умел подметить. У не­го нет развитых характеров, но "зато каждое лицо является со своим отпечатком; по некоторым чертам действующего лица вы можете представить себе в воображении его прие­мы, образ выражения, можете судить о его характере. В «Чарах» нет единства и оконченное™ в целом, но все

окончено в сценах — каждая из них представляет целую, верную картину. Возьмите для примера ту сцену, где де­вушки спрятались за колодками, чтоб подслушать разго­воры своих любовников. Как здесь все живо, как верно описано! Возьмите хоть фантастическую сцену из народ­ных поверий: вы видите здесь всю народную фантазию, как она существует. Например, черт, начальник ведьм, изобра­жен в виде жида, говорящего по-польски: это в самом деле малороссийский черт; понятие о нем вытекает из истории и прежней жизни! Или хоть ту сцену в шинку, где изобра­жен разгул малороссийский. Сочинитель ничего не утриро­вал, не идеализировал; он вам представляет эту сторону народного быта, какова она в самом деле, и между тем как поэтически: дурная сторона не видна, хотя сцена списана прямо с натуры. Это не идеал, которого рассеянные черты вы должны искать везде, это простое описание того, что автор видел, и описание верное, мастерское, а потому так и занимательно. Как безыскусственны у г. Тополи песни, которые поют его герои! Они льются непринужденно, без всякой натяжки, совсем не по-оперному, без всякой пере-, мены и переделки со стороны автора, с тою небрежностью, которая характеризует действительность. Вы встретите в песнях очень часто недомолвки, часто одна песня сбивает­ся на другую, иногда не доканчивается; но это-то и досто­инство в таком сочинении, как «Чари», где автор хочет познакомить вас с действительностью. Язык Г. Тополи не может даже назваться его языком; это язык совершенно народный, чистый, простой, усеянный затейливыми посло­вицами и поговорками... Одним словом, если вы не знаете Малороссии, прочитаете «Чари»,— и вы уже познакомились с известными частями ее многостороннего быта.

"Думки і пісні» Амвросия Могилы есть собрание оригинальных стихотворений и переводов, большею частью лири-ко-описательного рода. Поэт изливает свои чувства, воз­буждаемые, вследствие впечатлений малороссийского быта. Большая часть из его стихотворений запечатлена истин­ным дарованием и отличается особенною художественностью.

У'Могилы нет того саморазвития, как у Шевченко; он не создает идеалов народной поэзии, не выказывает чувств, которые бы невольно лились из неведомого источ­ника: его чувство идет об руку с мыслию; он изучил сокро­вищницу поэтической стороны Малороссии и является вез­де как талант, сознающий свой предмет. Могила по форме поэт лирический, но субъективность в нем прорывается не­заметно; вы узнаете его личность, когда будете проникнуты

тем, что он вам объективно выражает. Возьмите, например, первое его стихотворение — «Бандура»:

Про гетьмана чи про гайдамаку Д1д зайпвае, в бандуру заграе,— Плаче бандура, мов оживае, Жаль в!зьме дитину, шзьме I бурлаку, його бандура, схоче вш, завие, Мов та дитина жал!бно плаче... Сльози поллються, серденько ние...

Собственные чувства поэта выказываются тогда уже, когда явление, пробудившее их, овладеет вами, и вы стал­киваетесь с его впечатлениями и признаете их за свои. Он как будто не хочет высказать всего, что у него на душе, и делится вместе с вами, не сознаваясь. Это достоинство ис­тинного художника, и нельзя не видеть здесь малороссий­ского характера. Кто следил за малороссиянином в минуты его сердечного восторга, в те минуты, когда он подымается из сферы обыкновенной жизни, тот может поверить, как скупо малороссийское сердце на дележ своих движений с другими; малороссиянин захочет вас наперед увлечь, вы не­вольно выскажетесь, а он в глубине души будет делиться с вами и все-таки покажет на лице улыбку равнодушия. Ха­рактер стихотворений Могилы отличается глубокою грус-тию и верными изображениями древнего быта. Он прекрас­но понйл поэзию степной козацкой жизни; у'него >козак вез­де является существом высоким, но вместе буйным и ди­ким; сцена действия его покрыта туманом и слезами. Из лучших его произведений, в этом роде: «Чарка», отличаю­щаяся горькою иронией, «Козача смерть», где представле­на страшно поэтическая картина смерти отца с сыном, «Козак та буря», где поэт изображает сходство человечес­кой природы с физическою, и «Смерть бандуриста», пре­красная по своим блестящим описаниям и звучным стихам. Два стихотворения «Старець» и «Дитина-сиротина» — изо­бражения другой стороны жизни малороссийской: горького сиротства, безнадежной грусти, мирского несчастия. Язык в «Думках 1 шснях» правилен, благороден и особенно ори­гинален. Стихи истинно малороссийские: Могила пишет более силлабическим размером, который иногда подходит под метрический, часто переменяется в одной и той же пие-се: в каждой мысли своя форма. Поэт не стесняет себя определенною мерою, и оттого у него все так вольно и не­принужденно, и мысль выражена вполне, и гармония стиха соответствует гармонии чувства.

В 1833 году напечатаны были «Наськ! украшсьщ казки запорожця 1ська Материйки», маленькая книжечка, где

помещены три малороссийские сказки в стихах: первая ^~ «Сошлка», замечательная по своему поэтическому содер­жанию; вторая — «Про дурня та його коня», общая всем славянским племенам; третья «Про 1вася, та змш, та доч­ку И Олену», одна из любимых малороссиянами. Все эти сказки достойны внимания и показывают в авторе знатока малороссийской народности и языка.

Кроме означенных нами писателей, из которых почти каждый явился с самобытным дарованием, есть еще и дру­гие, которых сочинения имеют более или менее относитель­ную цену в малороссийской литературе. Таковы: Боро­виковский — переводчик Мицкевича «Фариса» и сочинитель нескольких баллад; неизвестный автор «Марус!», стихотвор­ной повести, изданной в Одессе; Стецько Шереперя, напи­савший оперу «Купала на 1вана», которая, несмотря на некоторые недостатки, заключает в себе довольно верные изображения народного быта; он же написал несколько песен, и в том числе известную «За Немань щу»; Петренко, которого лирические стихотворения проникнуты чувством; Корсун, передавший малороссийскими стихами любопыт­ные украинские поверья; Писаревский, сочинитель повести ___ «Стецько», и Ксфеницкий, явившийся в свет с названною "• им «сатирицькою» поэмою «Вечорнищ», которая, несмотря на легкий стих, исполнена местами таких пошлостей, что, прочитавши ее, пожалеешь невольно об авторе.

Доказательством распространяющегося вкуса к чтению на малороссийском языке служат два сборника, вышедшие в прошлом 1841 гиду. Один из них издан в Петербурге Гре­бенкою и наполнен сочинениями Шевченко, Основьяненко, поместившего там свою прекрасную повесть «Оксана» и два малороссийские рассказа, Боровиковского, Писарев-ского, Кулиша и других. Сам собиратель приложил к нему прекрасное предисловие «Так соб! до земляшв», где изо­бражены четыре времени года Малороссии. Сборник назы­вается «Ласпвка». Другой издал г. Корсун в Харькове из трудов здешних писателей под названием «Снш». Там по­мещены: «Переяславеька шч» — трагедия, «Вечорнищ» Кореницкого, «Стецько» Писаревского и стихотворения Петренко, Шерепери, самого издателя и других.

Вот, кажется, все, на что можно обратить внимание в малороссийской литературе, и едва ли не все, что было пи­сано на малороссийском языке в России.

питання 3

 







Дата добавления: 2015-08-29; просмотров: 501. Нарушение авторских прав; Мы поможем в написании вашей работы!


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2021 год . (0.014 сек.) русская версия | украинская версия