Студопедия Главная Случайная страница Обратная связь

Разделы: Автомобили Астрономия Биология География Дом и сад Другие языки Другое Информатика История Культура Литература Логика Математика Медицина Металлургия Механика Образование Охрана труда Педагогика Политика Право Психология Религия Риторика Социология Спорт Строительство Технология Туризм Физика Философия Финансы Химия Черчение Экология Экономика Электроника

И ш з-s




о

ч:

X

Q

п

С СС


последнее деление, само по себе вертикальное, постепенно утрачивает свое значение в пользу нового подхода: различе­ния функции правительственной и функции оппозиции. Сущностной характеристикой западной демократии явля­ется наличие организованной оппозиции, а демократии вос­точной — ее отсутствие. На протяжении истории можно было бы обнаружить многочисленные следы особой орга­низации оппозиции. Этой идее соответствовало — по край­ней мере при зарождении — учреждение в Римской респуб­лике должностей трибунов плебса, наделенных правом intercessio (лат. — протеста; прим.перев.). Позднее роль того же порядка по отношению к феодальным монархиям сред­невековья играла церковь. Начиная с ХУШ века оппозиция больше не существовала в качестве какого-то отдельного учреждения; место оппозиционных институтов, создавае­мых государством и направленных против собственно пра­вительственных институтов, заняло противостояние самих этих институтов. «Ограничение власти властью*, создание внутренней оппозиции правительству вместо оппозиции внешней преследовало ту же самую основную цель. Отде­ление законодательной власти от исполнительной первона­чально порождено именно этой идеей: рядом с королем уч­реждалась ассамблея, призванная его ограничивать. Тщательное различение законодательных и исполнитель­ных актов имело целью только легитимацию этого дуализ­ма путем технического распределения функций: разделе­ние труда стало следствием совершившегося разделения властей. Но однажды монарх исчез, и, поскольку опыт яко­бинцев показал всю опасность концентрации полномочий в руках Собрания, были найдены новые формы воплощения оппозиционной функции, обычно в виде внутреннего про­тивостояния различных властных органов; именно этой идее и отвечала двухпалатность. Современное развитие полити­ческих партий вместе с изменением классического разделе­ния властей преобразовало и функцию оппозиции, вновь олицетворив ее в отдельном органе, внешнем по отношению к правительству, партии меньшинства стали наследниками

трибунов плебса.

Однако при однопартийном режиме внешней оппози­ции не существует. Разумеется, в московском Верховном Совете можно обнаружить «беспартийных» депутатов,так же как в Национальном собрании Анкары после падения Фетхи-бея — «независимых» депутатов; но и те, и другие проходят по спискам партии и отобраны ею. При однопар-


тийной системе настоящая оппозиция находится вне самой партии. Она обнаруживается в форме диссидентских фрак­ций, течений меньшинств, более или менее свободно крити­кующих правительство на партийных собраниях; эти фрак­ции и течения могут проявляться и на парламентском уровне, как мы это видели в Турции. В СССР организованные фрак­ции внутри коммунистической партии продолжают суще­ствовать приблизительно до 1934 г.; во времена Ленина и в первые годы сталинизма они играли довольно значитель­ную роль; в итальянской фашистской партии обычно мож­но было различить левую, правую и центр; в германской на-ционал-социалистической партии до 1934 г. тоже наблюдались достаточно серьезные расхождения. С другой стороны, современная русская коммунистическая партия развивает довольно оригинальный вид оппозиции в форме «самокритики »: членов и руководителей партии всех уров­ней постоянно призывают самих критиковать свои поступ­ки и вести счет собственным недостаткам. По правде гово­ря, этот прием больше напоминает публичную исповедь, нежели выступление оппозиции; он столь же мало имеет целью выразить сопротивление режиму, как и победить его. Самокритика, по-видимому, используется главным образом для того, чтобы добиться ортодоксии и неукоснительного послушания на всех уровнях; она дополняет систему чисток и исключений: подвергнуть себя «самокритике» означает признать свои провинности по отношению к руководству и тем заслужить право остаться в рядах партийной общности. Следовательно, в силу объективного положения вещей ана­лиз влияния партий на роль оппозиции придется вести в ос­новном на примере плюралистических режимов.

Многопартийность и двухпартийность порождают со­вершенно различные структуры. Двухпартийная система ведет к превращению оппозиции в настоящий институт. Раз­делению функций между правительством и оппозицией со­ответствует также четкое различие органов мажоритарной партии и партии меньшинства; соответствие этих двух ря­дов ведет к реальному разделению полномочий — в том тех­ническом смысле терминов, который придают им юристы. В Англии, где руководитель партии меньшинства получает от государства регулярное вознаграждение и официальное звание «лидера оппозиции правительству Его Величества », оппозиции действительно придается статус публичной фун­кции. При многопартийном режиме она несовместима с этой институциональной формой, поскольку не совсем ясны ее

31 Морис Дюверже


о

 

ZI о


- ■-■■-_


Си

О.

С

i

а.

С О

CL


границы по отношению к правительству. Иные правитель­ства опираются то на одно, то на другое большинство, обра­щаясь к правой, чтобы провести одни меры, и к левой, что­бы осуществить другие; стирается всякое различие между правительством и оппозицией. Даже в случае, когда пре­мьер опирается на достаточно ясно очерченное большин­ство, последнее вовсе не так четко и стабильно, как при ду­алистическом режиме; демаркационная линия поочередно нарушается с обеих сторон как индивидами, так и малыми группами; непрестанно плетутся интриги с целью изменить или разрушить союзы. Наконец, оппозиция состоит из раз­нородных элементов, зачастую даже более разнородных, чем само большинство; ее против всегда слышнее, чем ее за; в оппозиции партии могут объединиться и вообще без вся­кого подлинного согласия, как это бывает в случае, о кото­ром говорят: «крайности сходятся ». При могопартийности нет уже никакого настоящего органа, который мог бы взять на себя функцию оппозиции.

При двухпартийном же режиме единая и организован­ная оппозиция все-таки остается умеренной; сами условия политической борьбы, предполагающие известное чередо­вание партий и возможность для сегодняшней оппозиции когда-то принять на себя ответственность за власть, пре­дохраняют от преувеличенной демагогии, которая может обернуться против нее самой; центристская ориентация из­бирательной борьбы действует в том же направлении. При многопартийном режиме оппозиция в силу противополож­ных обстоятельств, наоборот, естественно тяготеет к дема­гогии: оппозиционные партии, совершенно не опасаясь ока­заться припертыми к стенке, занимаются критикой и раздают обещания, не зная никакой меры. Сама направлен­ность избирательной борьбы, подталкивающей к противо­борству с ближайшими родственными партиями, ведет к взаимным нападкам и преобладанию крайностей. Но эта резкая оппозиция остается тем не менее достаточно невнят­ной. Противоположность втянутых в нее партий и их вза­имные столкновения мешают им поставить общественное мнение перед четким выбором, позволяющим ему проявить свою волю. Тот факт, что порой бывает трудно провести демаркационную линию между оппозицией и правитель­ством, а также нередко встречающийся случай наличия двух оппозиций, расположенных по флангам, еще больше уве­личивают эту невнятицу. При двухпартийном режиме оп­позиция остается определенной несмотря на свою умерен-


ность; мы хотим этим сказать, что общественное мнение спо­собно там достаточно четко понять различие между пози­циями партий большинства и меньшинства и сделать свой выбор со знанием дела. В парламентских дебатах, как и в избирательных кампаниях, сталкиваются два основных ре­шения, несомненно упрощенных и схематизированных, но позволяющих четко сориентироваться и депутатам, и граж­данам. В этой ясности оппозиции, по-видимому, и заключа­ется главная составляющая ее эффективности, и одновре­менно — прочности демократического режима.

При многопартийном режиме неопределенность воз­растает еще и в свете того факта, что приходится различать оппозицию внешнюю, представляемую партиями меньшин­ства, и оппозицию внутреннюю — между партиями самого большинства. Правительственные решения — это всегда результат компромисса между партиями, делящими власть; но каждая из них сохраняет за собой право защищать свою собственную точку зрения перед своими активистами и сво­ими избирателями, и следовательно — право критики пра­вительственного компромисса, перелагая на других участ­ников правительственного альянса ответственность за его промахи; каждый из его участников находится, таким обра­зом, в оппозиции к своему собственному правительству. Все искусство такой внутренней оппозиции в том и заключает­ся, чтобы отделить неотложные практические потребности от долгосрочных структурных реформ, включенных в док­трину партии; свое участие в правительстве оправдывают ссылкой на первые; критикуют его с позиций вторых. Зна­чит, внутренняя оппозиция будет тем более легко осуще­ствимой и эффективной, чем более последовательной и дей­ствительно революционной будет доктрина партии, так чтобы она не представала в глазах общественного мнения всего лишь как предлог для оправдания сотрудничества в правительстве. Именно этим объясняется наглядно проявив­шаяся в коалициях 1945 г. во Франции, Италии и других странах виртуозность коммунистических партий в том, что касается внутренней оппозиции: структура, кадры, доктри­на — ничего не давало повода заподозрить эти партии в «обуржуазивали » и отказе от своих фундаментальных це­лей во имя сиюминутных выгод от участия в правительстве. В буржуазных и социал-демократических кабинетах они всегда оставались в какой-то степени чужаками, что позво­ляло им легко отмежевываться от них. Использование при­даточных организаций (профсоюзы, фронты, etc), не при-


■и и-

О

X) СО

F;

о

Хз

»



31"


 

и

3.

О.

I

L_

S х

О

:

CL О


частных к власти, увеличивает эффективность такой внут­ренней оппозиции.

Не одно только количество партий определяет харак­тер и форму оппозиции; сюда добавляется влияние их со­юзов, численности, внутренней структуры. Не могут оди­наковым образом вести себя в роли оппозиции большая партия, которая объединяет множество разнообразных и нередко противоречивых интересов, и карликовая, собрав­шая вместе сколько-то одержимых или представляющая какие-то специфические, четко ограниченные интересы; вторая естественно больше склонна к демагогии и эксцес­сам, нежели первая. Социальная неоднородность партии, быть может, имеет еще большое значение, чем ее числен­ность: партия, представляющая один, но относительно однородный класс, может занять более четко обозначен­ную и строгую позицию, чем партия, выражающая инте­ресы нескольких классов или класса внутренне неодно­родного (такого,как «буржуазия» или «средние классы»). Тем не менее партии находят тактику, которая позволяет устранять трудности, вызываемые неоднородностью; ее можно было бы назвать техникой «разобщенной оппози­ции». Речь идет о том, чтобы с помощью узко специализи­рованной пропаганды поддерживать требования каждой социальной группы в отдельности, соблюдая максимально полную изоляцию между ними: например, одновременно защищать претензии крестьян на повышение сельскохо­зяйственных цен — и требования рабочих установить мак­симально низкие цены на продукты питания; либеральные устремления коммерсантов и промышленников — и дири-жистские чаяния лиц наемного труда, etc. Изучение спе­циализированных газет партий (рабочих, крестьянских, etc) показало бы растущее распространение такого рода про­паганды.

Наличие доминирующей партии также, по-видимо­му, влечет за собой некоторые следствия в отношении оп­позиции. Если доминирование длится долго, оппозиция низводится до полной несостоятельности: этот вариант реализуется главным образом при двухпартийном режи­ме, который в результате такого доминирования доволь­но глубоко преобразуется. Случается и так, что оппози­ция, надолго отстраненная от власти, берет на вооружение более резкую и демагогическую тактику. Это происхо­дит главным образом в странах, где постепенно утрачива­ется интерес к политической борьбе и выборам — по при-


чине их неэффективности. В этом смысле очень интерес­но сходство южных американских штатов и Швейцарии до введения пропорциональной системы. В Швейцарии с 1874 г. роль доминирующей непрерывно играла партия радикалов; обладая абсолютным большинством (несмот­ря на многопартийность), она правила одна, не опасаясь быть низвергнутой. В южных штатах США демократи­ческая партия господствует с начала войны за отделение (к тому же влияние республиканской партии в некото­рых штатах настолько сократилось, что можно говорить об однопартийности). В обоих случаях существование доминирующей партии — результат гражданской войны. Но швейцарская радикальная партия унаследовала в фе­дерации превосходство победителя (как это было и с рес­публиканской партией США вплоть до 1911 г., за исклю­чением двух коротких периодов); американская демократическая партия, напротив, все еще несет на себе печать сопротивления побежденных территорий (подоб­но швейцарской католической партии в кантонах, входив­ших в союз сепаратистов). Тем не менее при всех различи­ях в обеих странах ясно обнаруживается одно и то же явление: охлаждение к политической жизни. Число ук­лонявшихся от участия в выборах в Швейцарии до введе­ния пропорциональной системы было выше, чем в любой другой европейской стране, вплоть до того что в 1914 г. достигло 50 % избирательного корпуса; в некоторых южных американских штатах оно было еще значительнее и превысило 90 % граждан, достигших возраста голосо­вания. В Швейцарии развитие системы референдумов и народной инициативы в некоторой мере смягчило эти не­гативные явления и вернула оппозиции эффективность, которой она в течение долгого времени была лишена по причине многолетнего доминирования одной и той же партии. В Америке система «праймериз >>, способствовав­шая появлению фракций в демократической партии и со­зреванию внутренней оппозиции, влияла в том же направ-лении, но с меньшей эффективностью: на Юге «праймериз» никогда не отличались ни честностью, ни вы­соким процентом голосующих.

Прочные и сплоченные коалиции могут придать много­партийному режиму черты, сближающие его с двухпартий­ной системой, и сделать оппозицию более сплоченной, уме­ренной и определенной. И, наоборот, в условиях дуализма партий недисциплинированных, децентрализованных и сла-


Го

S

X)

н

X

п

.-

ГО

 

Z1 о

о

-■:■


Т.

к

О. О

а

[Г,

о

UJ

iri

Си

а-

Q

ч:


бо организованных известен такой механизм оппозиции, который нередко оказывается ближе к многопартийной схе­ме, чем к двухпартийности. В Соединенных Штатах оппо­зиция на парламентском уровне больше напоминает фран­цузскую, нежели британскую. На уровне выборов положение несколько иное, потому что борьба ограничива­ется двумя противниками, один из которых поддерживает правительство, а другой его критикует. Президентская кам­пания остается умеренной, ясной и не такой уж демагогич­ной в силу реальной для каждого кандидата возможности принять на себя бремя государственной ответственности. Кампании по выборам в Сенат и Палату представителей весь­ма от нее отличаются.

И, наконец, характер оппозиции тесно связан с общи­ми условиями борьбы партий. Можно выделить три различ­ные ее типа: борьба без принципов, борьба по второстепен­ным принципам и борьба вокруг принципов фундаментальных. Первой категории соответствуют Соеди­ненные Штаты; две партии образуют там спортивные ко­манды, одна из которых правит, а другая очень желала бы занять ее место. Это соревнование внутренней и внешней (по отношению к власти) команд никогда не принимает фа­натического характера и отнюдь не создает глубокого рас­кола нации. Ему можно поставить в вину то, что оно лишает оппозицию всякого настоящего значения, сводя ее роль в государстве к ослаблению демократии, а сами выборы — характера выбора между политическими курсами. Амери­канские выборы очень плохо отражают общественное мне­ние; сам механизм борьбы между партиями мешает после­дним четко сформироваться и занять определенную позицию по крупным проблемам, от которых зависит настоящее и будущее первого государства мира. Провинциализм амери­канской политики — это следствие не только униноминаль-ного голосования и малых избирательных округов (в конце концов сенаторы избираются от штатов, которые подчас представляют собой огромные округа): это еще и результат отсутствия какой бы то ни было доктрины и всякого общего принципа у самих политических партий, которые отдают пальму первенства интересам, и это, естественно, интересы частные и локальные — они ближе и понятнее. На прези­дентских выборах отсутствие принципов усиливает личный характер борьбы.

Великобритания и Северная Европа (включая Западную Германию) входят во вторую категорию. Различие партий


соответствуеттамдоктринальному и социальному делению. Например, консерваторы и лейбористы имеют две различ­ные концепции производства и распределения благ, распре­деления доходов, структуры и обращения элит; они высту­пают от имени двух противоположных клиентелл; разногласия партий почти совпадают с социальной страти­фикацией. Но тем не менее эти партии сохраняют согласие в отношении фундаментальных принципов политического строя: для них не являются предметом дискуссии его общие демократические рамки, право каждого на свободное само­выражение, необходимость свободных и честных выборов, включающих плюрализм партий. Каждая партия принима­ет правила игры, которые сохраняют право на жизнь за все­ми. Различие доктрин и социальной инфраструктуры не пре­пятствует сосуществованию партий; оппозиция, не подрывая своего собственного фундамента, приобретает устойчивость и определенность, чего она никогда не может достичь в Со­единенных Штатах. Ни одна партия не стремится стать един­ственной и тотальной, что обеспечивает прочность режима. Во Франции и Италии политическая борьба приобре­тает совсем иной облик. Она идет не вокруг второстепен­ных принципов, а вокруг самих основ государства и сущ­ности режима. Коммунистические партии не приемлют западной демократии, не принимают плюрализма партий, который они желают заменить однопартийностью; они не признают никакого права на оппозицию и свободное выра­жение любых взглядов. Некоммунистические партии от­вергают однопартийность, тоталитарную концепцию го­сударства, уничтожение оппозиции и подавление политических свобод. Борьба между двумя указанными группами уже не спортивное состязание двух сопернича­ющих команд — это борьба не на жизнь, а на смерть. С одной лишь разницей: гибель грозит только одной сторо­не. Ведь взятие власти коммунистами повело бы к уничто­жению других партий, но отправление ее последними, на­против, предполагает, что они будут толерантны к коммунистам: по крайней мере иное означало бы отрече­ние от их собственных принципов. Этот третий тип борьбы партий, впрочем, не является специфическим для госу­дарств, имеющих влиятельные коммунистические партии; он присущ всем странам, где есть партии тоталитарной при­роды со структурой ордена, достигшие известной силы. Он присутствовал в Италии 1920 г., хотя там вовсе не было коммунистической партии. Такое противостояние по фун-


Да си

•о

I

о

х п>о

х

<т>

Го


z

(U

Щ

Q


A.

о

CO


даментальным принципам гораздо больше занимает партии, чем их избирателей: во Франции, например, избиратели, голосующие за коммунистов, несомненно, тоже привер­жены свободе слова, уважению оппозиции и политичес­ких форм демократии; в Италии средние классы, которые привели фашизм к власти, вряд ли жаждали диктатуры. Но сама природа и методы работы тоталитарных партий позволяют им пренебрегать подобной внутренней оппози­цией, когда они стоят у власти. Было бы излишне доказы­вать недолговечность этой системы; она по определению жизнеспособна лишь до тех пор, пока тоталитарная партия остается в оппозиции или пока ее участие в правительстве минимально. Если она оказывается у власти одна, то унич­тожает соперников; если представлена в правительстве до­статочно широко, то пускает в ход описанные выше при­емы их дезинтеграции.

Подобная политическая структура жизнеспособна только в условиях многопартийного режима. Двухпартий-ность немыслима, как только одна из партий приобретает тоталитарный характер: ведь в силу принципа чередования партий она — на долгий ли, короткий ли срок — получила бы власть, а это сразу разрушило бы дуализм. Допустимо еще предположить возможность установления двухпартий­ной системы в Германии, к чему мог бы подтолкнуть мажо­ритарный избирательный закон, но не в Италии или Фран­ции, ибо там одним из двух соперников была бы коммунистическая партия. Разумеется, естественная тен­денция к умеренности, которую порождает механизм двух­партийное™, повела бы к постепенному разрушению ее то-талитарной структуры и устранению присущего ей характера ордена, если бы партия принимала правила игры. Но ее природа и характер совершенно исключают такое до­пущение: при первом же успехе коммунистов на выборах двухпартийный механизм был бы ликвидирован. В услови­ях же многопартийного режима тоталитарная партия мо­жет существовать достаточно продолжительное время — в том случае, если она ограничивается оппозицией или мини­мальным участием в правительстве; закон системы обычно противодействует тому, чтобы она могла получить абсолют­ное большинство и претендовать на единоличное управле­ние. Достаточно того, чтобы другие партии осознали ту до­минантную и разрушительную роль, которую она в силу своей структуры играет в любом альянсе, чтобы путем ее изоляции ликвидировать всякую серьезную угрозу суще-


ствующему строю. Однако его могут ждать и худшие вре­мена, поскольку сопротивление тоталитарной партии в силу естественных причин бывает более упорным и беспощадным, чем противодействие других партий, и в то же время — го­раздо более эффективным (благодаря ее структуре, техни­ческое превосходство которой известно).

Политическая ситуация, которая в результате скла­дывается, благоприятна для зарождения тоталитарных партий противоположного толка, и в этом состоит самая серьезная опасность для режима. Фашистская пропаган­да находит весьма мощную питательную среду, эксплуа­тируя изначальную асимметрию между коммунистичес­кой партией и ее демократическими противниками. Последним их принципы мешают ликвидировать ее, как это сделала бы она на их месте; менее совершенная струк­тура делает их более уязвимыми для ее пропаганды, тог­да как она сама куда менее чувствительна к их воздей­ствию; ответственность в качестве правящих партий снижает их популярность, тогда как ее положение пер­манентной позиции позволяет ей свободно предаваться демагогии. Развивая эти темы, фашистские партии нагне­тают естественное чувство страха перед коммунизмом и постепенно притягивают электорат демократических партий; соответственно ослабление этих последних при­дает фашистской пропаганде дополнительную силу, ко­торая стремительно ускоряет темп событий: зажатые между двумя соперничающими тоталитарными партия­ми, нетоталитарные партии рискуют рухнуть. Эта диа­лектика фашизма сегодня сдерживается памятью о вой­не: сотрудничество с оккупантами или участие фашистских партий в преступлениях против человечества привели к запрету тех из них, что родились до 1945 г.; суровое осуждение, которым они окружены, тоже обра­щает общественное мнение против их возможных подра­жателей. Но время неумолимо устраняет эти препятствия; до тех пор, пока демократические режимы не сумеют ста­билизировать и ослабить свои коммунистические партии — и не полицейскими мерами, которые были бы несовмести­мы с их принципами, но путем преобразования своей эко­номической и духовной структуры, — они будут оставать­ся такими же безоружными перед неофашизмом, какой оказалась веймарская Германия перед гитлеризмом. В ко­нечном счете им не избежать фашистской заразы, если они позволят развиваться условиям фашизма.


-3

л

I

л

О)

п

ф

.'Г

i

ГС

■л

Г)


О-га

С

а

о

ш

I


КОММЕНТАРИИ

[1] Порядок голосования, при котором партии могут выставлять т.н. открытые списки, а избиратель по своему желанию имеет право вносить туда дополни­тельные фамилии.

[2] Преференциальное голосование — одна из разно­видностей системы голосования по партийным спис­кам, когда порядковый номер кандидата определяет­ся не выдвигающей его партией, а самим избирателем непосредственно в бюллетене.

[3] Союз трех крупнейших партий, выступавших после Освобождения от имени Сопротивления — ФКП, СФИО и МРП, сложившийся в 1946 г., когда было об­разовано первое трехпартийное правительство, с са­мого начала подтачивался противоречиями по про­блемам как внутренней, так и внешней политики. В мае 1947 г. фракция ФКП в Национальном собрании (включая министров-коммунистов) голосовала про­тив вотума доверия коалиционному правительству во главе с социалистом П.Рамадье, по вопросу об отно­шении к крупной забастовке на заводах Рено. На сле­дующий день декретом П. Рамадье министры-комму­нисты были исключены из правительства «за нарушение министерской солидарности», что озна­меновало крах трехпартийного режима.


Заключение

Не будет излишним еще раз напомнить, что положе­ния этой книги носят характер временный и гипотетичес­кий, поскольку нередко основаны на чересчур ограничен­ном количестве наблюдений и чересчур поверхностны, чтобы дать строгие результаты. Не единожды нам приходи­лось связывать воображаемыми линиями немногие ясные точки, разбросанные в совершеннейшей тьме: образы, со­зданные таким способом, могут дать лишь весьма и весьма приблизительную картину действительности. Дальнейшее развитие науки о политических партиях (может быть, на­звать ее стазиологией? [1]), несомненно, приведет к пере­смотру многих сформулированных выше положений. Но так или иначе некоторые основные феномены представляются более или менее установленными, и, отправляясь от них, можно сделать несколько общих выводов.


ы

PJ

б

Л>


 


Противники «режима партий >> обнаружат для себя в этом сочинении немало аргументов. Организация полити­ческих партий, бесспорно, не соответствует демократичес­кой ортодоксии. Их внутренняя структура по самой своей сущности автократична и олигархична; несмотря на вне­шнюю видимость, их руководители на самом деле не выдви­гаются членами партии, а кооптируются или назначаются центром; они имеют тенденцию образовывать изолирован­ный от активистов руководящий класс, некую касту, более


Со


0)

Г.; о


У: Q_

0)


или менее замкнутую в себе самой. В той мере, в какой они оказываются избранными, партийная олигархия расширя­ется, но отнюдь не становится от этого демократичнее: ведь выбор сделан членами партии, которые по отношению к тем, кто отдает свои голоса во время всеобщих выборов, высту­пают явным меньшинством. Парламентарии все больше и больше оказываются подчинены власти внутреннего руко­водства, а это означает, что над массой избирателей доми­нирует гораздо менее многочисленная группа членов и ак­тивистов партии, сама к тому же подчиненная руководящим органам. Следует сказать больше: даже если предположить, что парламентарии руководят партиями, их демократичес­кий характер останется иллюзией, ибо сами выборы крайне неудовлетворительно отражают подлинную сущность об­щественного мнения. Оно создается партиями ничуть не в меньшей степени, чем выражается ими: они формируют его посредством пропаганды, они навязывают ему предустанов­ленные рамки. Партийная система — это не только отраже­ние общественного мнения, но и результат внешних и тех­нических по отношению к нему моментов (таких, например, как способ голосования), которые ему предписываются. Общественное мнение с большим основанием можно назвать проекцией системы партий, нежели систему партий —■ точ­ным отражением общественного мнения.

Общий ход развития партий выявляет их расхождение с принципами и нормами демократии. Прогрессирующая централизация все больше сокращает возможности воздей­ствия членов партии на руководителей, увеличивая в проти­воположность этому влияние последних на первых. Изби­рательные процедуры постепенно утрачивают решающее значение при выдвижении руководства: кооптация или на­значение сверху, некогда стыдливо маскируемые, ныне час­тично закреплены уставами, а подчас открыто провозгла­шаются как свидетельство прогресса (в фашистских партиях). Являющееся результатом этого развитие верти­кальных связей и разгораживание на непроницаемые отсе­ки уменьшает свободу действия низов и увеличивают воз­можности давления сверху; они ставят членов партии в жесткие рамки, позволяющие воспрепятствовать любому самостоятельному движению, направленному против цент­ра, и поддерживать строгую ортодоксию. Дисциплина чле­нов партии укрепляется как с помощью средств вполне ма­териальных, так и еще более - за счет пропагандистских усилий, внушающих убеждение в необходимости почита-


 


ния вождей и веры в их непогрешимость: дух критики от­ступает перед духом преклонения. Сами парламентарии ста­новятся послушными, что превращает их в своего рода ма­шины для голосования, управляемые партийной верхушкой. Таким образом мы приходим к замкнутым, дисциплиниро­ванным, механизированным организмам — монолитным партиям, внешне напоминающим по своей структуре армию; но средства, с помощью которых человека ставят жесткие рамки, здесь бесконечно более изощренны и эффективны они основаны скорее на муштровке душ, нежели тел. Власть над людьми углубляется, партии становятся тоталитарны­ми. Они требуют от своих членов все более безраздельной преданности; они создают сложные и законченные системы объяснения мира. Рвение, вера, энтузиазм и нетерпимость царят в этих церквах нового времени; партийные баталии становятся настоящими религиозными войнами.

Но будет ли более удовлетворительным режим без партий — вот в чем действительная проблема. Окажется ли общественное мнение лучше представлено, если кандидаты начнут индивидуально и без посредников, представать пе­ред избирателями, которым подлинная их ориентация мо­жет остаться неизвестной? Будет ли свобода обеспечена надежнее, если правительство окажется перед лицом раз­розненных индивидов, не объединенных в политические формирования?

Мы живем с совершенно нереалистичным представле­нием о демократии, выработанным юристами вслед за фи­лософами XVIII века. «Правление народа посредством на­рода», «управление нацией через ее представителей» — громкие слова, призванные возбуждать энтузиазм и отта­чивать ораторские способности. Громкие слова, которые ничего не значат. Никто и никогда не видел народа, который сам собой управляет, и никогда не увидит. Всякое правле­ние олигархично, что неизбежно ведет к господству немно­гих лиц над массой. Руссо хорошо видел то, о чем забыли его комментаторы: «Если взять термин в строгом его значе­нии, настоящей демократии никогда не существовало и ни­когда существовать не будет. Противно естественному по­рядку вещей, если бы большое число правило, а малое было управляемым »'. Воля народа глубоко анархична: он хотел бы делать все, что ему заблагорассудится.Он бессознатель­но рассматривает власть как неизбежное зло, и его инстин-


ы

В

о

Ь

■с


I

с

X

С; О

Й)


ктивное поведение перед лицом правительства — это сопро­тивление. Естественную антиномию управляющих и управ­ляемых замечательно описал Алэн. Любое управление пред­полагает дисциплину. Любая дисциплина навязана извне: «внутренняя дисциплина >> — сама продукт воспитания, что предполагает приоритет дисциплины внешней; она всегда остается весьма ограниченной. Управление и принуждение неотделимы, но по самому определению принуждающая сила выступает внешней по отношению к принуждаемому. Народ себя не принуждает: его принуждают. Он сам не уп­равляет собой: им управляют. Провозглашать тождество управляющих и управляемых, принуждающих и принуж­даемых — не что иное как замечательный способ оправдать покорность вторых по отношению к первым. Все это чистая игра слов и конструкция ума.

Подлинная демократия есть нечто иное — это вещь более скромная, но и более реальная. Она определяется прежде всего свободой «для народа и для каждой части народа », как то провозгласило Учредительное собрание 1793 г. И свобода не только для привилегированных по происхождению, состоянию, должности, образованию, но действительная свобода для всех, что предполагает опре­деленный уровень жизни, определенное общее образова­ние, определенное социальное равенство и политическое равноправие. Марксистское различение свобод формаль­ных и реальных верно только частично; некоторые при­знанные западными режимами политические свободы дей­ствительно остаются для большей части народных масс формальными из-за отсутствия достойного уровня жиз­ни, достаточной культуры, социального или политическо­го равенства. Но они могут стать свободами реальными, и отнюдь не стоит начинать с их уничтожения. Ибо наблю­дение современных политических феноменов обнаружи­вает непреложный факт: в странах, достигших известной степени материальной цивилизованности и известного уров­ня жизни (Европа, Северная Америка, Великобритания и ее белые доминионы), свобода совпадает с режимом партий. В XIX веке, когда прессой, средствами информации и про­паганды и аппаратом для привлечения избирателей распо­лагали одни лишь промышленные и финансовые круги, демократии не существовало; только рост партий и осо­бенно — рабочих партий открыл возможность реального и активного сотрудничества всего народа с политическими институтами. Даже тоталитарные партии, например, ком-


мунистические, в некоторых странах вносят свой вклад в демократию; их устранение, допустим, во Франции и Ита­лии, грозило бы опасностью усиления (по меньшей мере временного) консервативных элементов и сломало бы то равновесие, которое обеспечивает минимум свободы для каждой «части народа »; плюрализм партий является од­новременно источником и символом этого равновесия.

В странах, где уровень жизни и образованности народа остается гораздо более низким (Азия, Африка, Южная Америка) такого соответствия нет. Здесь партии приобре­тают формальный характер: враждующие группировки ос­паривают власть, рассматривая избирателей как инертную массу и придавая ей форму сообразно собственной воле; развивается коррупция и привилегированные классы ис­пользуют систему партий для продления своего господства. При известных условиях единственная партия может выс­тупить первой формой организации масс, которая позволя­ет постепенно втянуть их в политическое объединение; ав­торитарный режим, который она порождает, способен ликвидировать всевозможные порядки создать социально-экономические условия, необходимые для будущего разви­тия политической свободы. При этом нужна еще такая структура переходного режима, которая не подавляла бы всякую надежду на последующее свободное развитие.

В то же время однопартийная система позволяет фор­мировать новый руководящий класс, вышедший из народа, который сменяет прежний. В этом последнем пункте одно-партийность и плюралистические режимы соприкасаются. Наиболее глубокое значение политических партий в том, что они приводят к созданию новых элит, возвращающих понятию представительства его доподлинный — а по сути дела единственный смысл. Всякое правительство олигархич-но по своей природе, но происхождение и формирование олигархий может быть весьма различным, и это определяет их деятельность. Нужно заменить формулу « управление народа народом » другой: «управление народом элитой, вышедшей из самого народа». Режим без политических партий обеспечивает преемственность элит, обязанных сво­им привилегированным положением происхождению, день­гам или должности; человек из народа должен приложить огромные усилия, чтобы при этих условиях проникнуть в правящую олигархию и стать первым; в то же время он дол­жен пройти сквозь фильер буржуазного воспитания, утра­тив всякий контакт с классом, из которого вышел. Режим


ы

о


_







Дата добавления: 2015-10-18; просмотров: 159. Нарушение авторских прав


Рекомендуемые страницы:


Studopedia.info - Студопедия - 2014-2020 год . (0.022 сек.) русская версия | украинская версия