Если философия так и не продвинулась вперед последосократиков1, не возникло бы никаких поводов об этом сожалеть.Заваленные хламом понятий, мы в конце концов начинаем догадываться, что нашажизнь всегда протекает среди стихий, из которых они строили мир, что на насвоздействуют земля, вода, огонь и воздух и что именно эта рудиментарнаяфизика образует пространство наших испытаний и первоисточник наших мучений.Усложнив эти немногочисленные элементарные данные, мы, зачарованные показнойкрасотой и систематичностью теорий, перестали понимать Судьбу, хотяпоследняя осталась неизменной, такой же, как и в первые дни мира. Нашесуществование, если брать его суть, продолжает оставаться битвой с вечнымистихиями, битвой, которая от нашего знания не становится менее жестокой.Герои всех иных времен не менее несчастны, чем гомеровские герои, а то, чтоони стали персонажами, значит, что у них стало короче дыхание и меньшевеличия. Каким образом достижения наук могли бы изме- *Утомленная солнцем (англ.). 50 нить метафизическое положение человека? И чего стоят зондирование вматерии, научные обзоры и плоды анализа по сравнению с ведическимигимнами1 и печалью зари истории, сквозящей в безымянной поэзии? Коль скоро красноречивейшее декадентство возвышает нас над несчастьемне больше, чем пастушеский лепет, коль скоро в конечном счете в насмешкахидиота обнаруживается больше мудрости, чем в лабораторных исследованиях,разве не безумие искать истину на тропах времени или в книгах?Лао-цзы2, прочитываемый в несколько приемов, ничуть не наивнеенас, прочитавших все. Глубина не зависит от знания. Мы переводим в другиеплоскости откровения минувших веков или эксплуатируем врожденную интуицию спомощью последних достижений мысли. Так, Гегель -- это прочитавший КантаГераклит3, а наша Тоска -- это эмоциональноеэлеатство4, вымысел разоблаченного и явленного сердцуразнообразия... Увертки Окончательные выводы делают лишь те, кто живет вне искусства.Самоубийство, святость, порок -- сколько форм нехватки таланта!Непосредственная или замаскированная в слове, звуке или цвете исповедьостанавливает накопление душевных сил и ослабляет их, выбрасывая во внешниймир. Именно это спасительное уменьшение реальности превращает каждыйтворческий акт в фактор бегства. А вот накапливающий энергию живет поддавлением, словно раб собственной избыточности; и ничто не мешает емупотерпеть крушение в абсолюте... Подлинно трагической жизни почти никогда не бывает у тех, кто умеетукротить досаждающие им тайные силы; поскольку их души истощаютсятворчеством, откуда им еще взять энергию для того, чтобы довести до концасвои поступки? А в это же время некоему герою удается ярко умереть простопотому, что ему недостает способности постепенно угаснуть в стихах. Всякийгероизм, обнаруживая гений своего сердца, искупает несостоявшийся талант,любой герой -- это существо, лишенное таланта. Именно ущербность выдвигаетего вперед и обогащает, тогда как те, кто творчеством истощили свои запасыневысказанного, отбрасываются на задний план существования, хотя их дух могбы возвыситься над всеми остальными. А скажем, такой-то человек покидает ряды себе подобных, уходя вмонастырь или при помощи какой-нибудь иной уловки: морфия, онанизма илиаперитива, тогда как его могла бы спасти какая-нибудь форма самовыражения.Оставаясь наедине с самим собой, не деля ни с кем своих запасов и своихпросчетов, неся на себе бремя своей жизни и не имея возможности уменьшитьего с помощью искусства, занятый исключительно самим собой, он может в своихпоступках и решениях быть только тотальным, может приходить только к одномубезраздельно его касающемуся выводу. Он не может наслаждаться крайностями,он в них тонет; он по-настоящему тонет в пороке, в Боге или в собственнойкрови, тогда как малодушие самовыражения заставило бы его спасовать перед высшим. Тот, кто себя выражает, не действует против самого себя; онограничивается искушением роковых следствий. И дезертир -- это не тот, ктоих извлекает, а тот, кто раскрывает и расточает себя из страха, что, будучипредоставленным самому себе, он не сумеет уцелеть и погибнет. 51
