Чему обязан он тем, что не сделал зла больше, чем нужно, и не совершилболее изощренных убийств и отмщений? И тем, что не внял ударам приливающей кголове крови? Может быть, своему настроению в тот момент или своемуобразованию? Разумеется, нет, и еще менее -- врожденной доброте; но однойлишь неотступной мысли о смерти. Он склонен никому ничего не прощать, но всевсем прощает. Малейшее оскорбление пробуждает его инстинкты, но проходитмиг, и он о нем забывает. Чтобы быстро успокоиться, ему бывает достаточномысленно представить себе свой собственный труп и применить эту же процедурук остальным. Вид разлагающегося трупа вызывает в нем прилив доброты... итрусости: без мрачных наваждений не бывает мудрости (как и милосердия). Есличеловек здоров и горд тем, что существует, он будет мстить за себя,прислушиваясь к голосу собственной крови и к своим нервам, будетприспосабливаться к предрассудкам, возражать, отвешивать пощечины, убивать.А человек, чей ум иссушен страхом смерти, уже не реагирует на вызовывнешнего мира: он делает робкие попытки поступков и ничего не доводит доконца; размышляет о чести и теряет ее; пробует силы в страстях, но емуудается лишь раскладывать их по полочкам... ужас, сопровождающий егопоступки, лишает их энергичности. Из-за понимания незначительности всегопроисходящего желания его гаснут. Если он и бывает злобным, то только понеобходимости, а не по убеждению; интриги и злодеяния его останавливаются наполном ходу. Как и все люди, он скрывает в себе убийцу, но убийцубезропотного и слишком усталого, чтобы разить врагов или создавать себеновых. Он грезит, опираясь лбом на кинжал, как бы заранее разочаровавшийсяво всех преступлениях; все его считают добрым, но он мог бы стать и злым,если бы это не казалось ему лишенным смысла. 134
