Научная революция XVI-XVII вв.: формирование основ математического естествознания

Начнем наш разговор с характеристики теоретических источников рассматриваемой научной революции. В первую очередь это, конечно же, традиции, заложенные александрийской школой. Другим источ­ником можно считать философские школы (платонизм, аристоте- лизм, атомизм и стоицизм), возникшие в Афинах и занимавшиеся — каждая по-своему — естественнонаучными вопросами.

Для александрийской науки эпистемологической моделью явля­ется математическое описание и обращение к математическим абст­ракциям. Александрийская наука устанавливает математические регулярности, в то время как афинская философия полагает совер­шеннейшим знанием каузальную модель, основа которой — теория первоначал. Иными словами, философия объясняет вещи, показывая, что они есть такие, как есть (или являются) в повседневной реально­сти, реальность же понимается как обусловленная одним уникаль­ным основанием — бытием. Таким образом, наследие античности можно обозначить двумя современными терминами — разработан­ное абстрактное математическое мышление и эмпиризм (реализм).

Целый ряд предпосылок обусловил постепенное отождествление «абстрактно-математической» и «реалистской» установок. Начало «научной революции» обычно связывается с появлением трактата Коперника «О вращении небесных сфер» (1543). На титульном листе этого сочинения Коперник поместил известное изречение: «Пусть не войдет сюда никто, не знающий геометрию». Хотя это высказыва­ние принадлежит Платону, ясно, что в основе его — предположение о математической модели как основе физического мира (т. е. реаль­но существует лишь то, что может быть открыто посредством мате­матики).

Космологию, основанную на точно указанном соответствии между физической реальностью и математической моделью, создает Кеп­лер, показавший, что в основе порядка и системы таких предельных объектов, как планеты, лежит математическая «гармония». Подоб­ная теория четко выражена в учении Ньютона; примеры этого — его отождествление пространства математического, реального и абсолют­ного или утверждение, что сила гравитации не нуждается в физиче­ском объяснении (которое Ньютон, в сущности, и не предложил). Сила тяжести как математическая конструкция лежит в основе кон­цепции Ньютона, поэтому «достаточно, что [притяжение] в действи­тельности существует».

Если математизация не вызывает сомнений, то тезис о машиниза­ции (идея тождества между механизмом и физическим бытием вообще и живым организмом в частности) представляется более сложным. Есть ряд высказываний (Кеплер, Декарт) об удобстве и предпочти­тельности механизмов. Действительно, механизм крайне удобен для получения математической модели или формулы. Так, Кеплер гово­рит, что моделью «небесной машины» служат часы, а не божествен­ное бытие, обладающее душой, поскольку в такой машине все разно­образие движений следует из одной простой физической силы, так же как в часах все движения происходят из одного простого веса.

Однако нельзя не упомянуть и иную интерпретацию данной проб­лемы. Механистичность науки может быть объяснена влиянием ин­женеров и изменением в положении механиков (примером чего является венецианский Арсенал и связанная с ним деятельность Галилея). Правда, деятельность механиков и инженеров, столь оче­видно активная в ренессансных академиях (устройство машин, фей­ерверков, «масок», театральных представлений и т. д.), в XVII сто­летии подчиняется организующей активности профессиональных математиков.

Последнее, о чем мы хотели бы сказать, это вопрос о соотноше­нии или «пересмотре» античных научных предпосылок в научной революции. Число исследований данной темы также огромно, по­этому можно сказать о достаточно известной связи систем Коперника и Птолемея. В сущности, Коперник не столько отбрасывает теорию Птолемея, сколько пытается усовершенствовать ее, очистить от оши­бочных допущений и истолкований посредством ясных и простых принципов. Коперник, как и Птолемей, полагает, что движения не­бесных тел просты, гармоничны, совершенны, точны и однообразны. То есть идею, что небесная система обладает максимальной гармони­ей, разделяют оба великих ученых. Различие между ними заключа­ется в уже упомянутом моменте: для Птолемея, по-видимому, мате­матические, предельно совершенные конструкции остаются просто удобными моделями или гипотезами, не соотносимыми с соответ­ствующей онтологией. Коперник же полагает, что программа Пто­лемея — «спасение явлений» — наиболее точно выполняется при условии, что математическое познание не отличается от каузальной модели. Кеплер ясно прочерчивает перспективу коперниканского учения, предполагая, что новая астрономия должна быть учением, основанным на неизменно действующих причинах, т. е. своеобраз­ной небесной физикой.