Научные, методологические и философские истоки постпозитивизма

Само название данного течения научно-философской мысли как бы предполагает, что постпозитивизм формируется после позитивизма, находя более удачные решения проблем, с которыми не смог спра­виться последний. Такое предположение верно лишь отчасти: в сере­дине XX в. позитивизм действительно переживал кризис, который тогда мог показаться не кризисом, а крахом этого интеллектуального течения. Однако позитивизм, претерпев существенные и полезные для него преобразования, пережил кризис и ныне, как уже было от­мечено, существует в различных своих версиях. Постпозитивизм же, зародившийся на рубеже 50-60-х гг. XX в., можно считать скорее не «наследником» позитивизма, обладающим правом на всю собствен­ность, а параллельным течением, имеющим с позитивизмом сход­ные предметную область и проблематику, но предлагающим совсем иные решения.

Прежде чем рассматривать философскую сущность постпозити­визма, необходимо сделать несколько предварительных замечаний.

Во-первых, вспомним, что в начале данной книги речь шла о спо­собах бытия науки. Таковых насчитывается четыре: наука — это зна­ние, процесс получения нового знания, социальный институт и эле­мент культуры. Классическая научно-рационалистическая традиция (XVIII — начало XIX в.) практически отвергает влияние двух по­следних способов бытия на два первые: все, что знает наука, — это исключительно результат логически строго перехода от эмпирии к теории.

Во-вторых, обратим внимание на одно обстоятельство: когда в ми­ре науки господствовала позитивистская доктрина, были сформули­рованы некоторые идеи, которые требовали оригинального философ­ского осмысления, выхода за рамки сложившихся методологических традиций. Это, например, впервые провозглашенный Эйнштейном и, как мы уже знаем, поддержанный К. Поппером принцип разделе­ния ситуации открытия и ситуации оправдания (context of discovery — context of justification). Открытие, предложение новой теории — ин­туитивный скачок, логически никак не управляемый и не отслежи­ваемый. Логически-организованным образом теория может быть только проверена. Кроме того, обратим внимание на тезис Дюге- ма—Куайна^[77]: если он отражает реальный процесс научного позна­ния, то, значит, факты в науке — не самое главное, все решают их от­бор и интерпретация.

В 20-х гг. XX в. в физике сформировался принцип дополнительно­сти (так назвал его Н. Бор): при экспериментальном исследовании микрообъекта могут быть получены точные данные либо о его им­пульсе, либо о его положении в пространстве и времени; те и другие данные получить одновременно невозможно, ибо микрообъект взаи­модействует с прибором — значит, данные не объединяются, а допол­няют друг друга. Применение принципа дополнительности посте­пенно выходит за рамки чистой физики и начинает использоваться в самых разных отраслях знания — вплоть до литературоведения (впервые в литературоведении этот принцип применил М. М. Бахтин).

Ситуация, сложившаяся в философии науки к концу 1950-х гг., требовала решения проблемы социально-психологической состав­ляющей содержания научного знания, нового осмысления методоло­гических регулятивов научной теории, философского анализа прин­ципа дополнительности и т. п. Фактически, речь шла о создании оригинального учения о субъекте научного познания, субъекте, жи­вущем в обществе себе подобных, чувствующем, способном на спон­танные поступки и мысли.

Основным философским источником постпозитивизма послужи­ла, естественно, третья версия позитивизма — неопозитивизм, но следует назвать и некоторые другие течения. Феноменология Э. Гус­серля и раннего М. Хайдеггера предлагает идею откоррелированности объекта субъектом и создает целое учение о коррелятах. Психоана­лиз утверждает наличие в субъективности недоступных рациональ­ному исследованию импульсов, которые, скрываясь в подсознании, существенно влияют на формирование рациональной картины реаль­ности. Философский структурализм ищет устойчивые лингво-логиче- ские структуры, организующие мировоззрение и поведение челове­ка. Если воспользоваться идеей структуры, но при этом усомниться в ее (структуры) устойчивости, то могут появиться интересные со­ображения относительно процесса борьбы и смены научных теорий.